ЛитМир - Электронная Библиотека

— Беда, Владимир Иванович, — пожаловался мастер, — бьемся над печью. Что-то у нас с форсунками не получается. Температуру не удается держать.

Фомичев скинул пальто и подошел к столу.

— Теплотехник мне говорил, что у нас избыток тепла в печи.

— Слышал, — подтвердил Фомичев.

Развернули чертеж печи, и все четверо склонились над ним.

Только в час ночи Фомичев ушел от них.

26

Все произошло не так, как предполагал Фомичев.

Часов около восьми вечера Марина Николаевна позвонила Фомичеву и попросила его зайти к ней.

— Мне нужно посоветоваться с тобой, — сказала она. Что-то необычайное и тревожное почудилось ему в голосе Марины Николаевны.

— Что-нибудь очень срочное?

Она помолчала, словно раздумывая, потом безразличным тоном ответила, что ничего срочного и серьезного не произошло. Они могут увидеться и поговорить завтра. Она к нему сама зайдет.

Тогда Фомичев решительно сказал, что будет у нее через тридцать-сорок минут, самое позднее — через час.

Марина ждала его. Электрический чайник всхлипывал на маленьком столике. На столе была расставлена посуда.

— Я помешала тебе? — опросила она виновато. — Извини. Я не могла поступить иначе.

— Что ты, Марина. Об этом и говорить не надо.

— Вот и кончились мои раздумья, — задумчиво сказала она. — Я должна вернуться домой.

Фомичев недоумевающе слушал ее. Она стояла к нему спиной у маленького столика, наливая в стаканы чай, и он не видел ее лица. Но руки Марины, показалось ему, при этих словах чуть дрогнули.

— Хочешь прочесть письмо? — спросила она, повертываясь к нему и протягивая конверт.

«Милая Маринка», — прочел Фомичев первые слова, написанные твердым и аккуратным старческим почерком. Письмо было от родителей. Они писали, что все лето прождали ее, откладывая свой отъезд, но так и не дождались. Теперь они уже дома, в Ростове. Их старая квартира разрушена («город очень пострадал от немцев», — добавляли они в скобках — их было много в письме), но им уже дали другую, и они устроились почти так же хорошо, как и до войны. Галка стала большая (шел подробный рассказ в скобках о ее привычках, занятиях), все больше и больше походит на мать, какой она была в этом возрасте. Уже пошла в школу. Часто спрашивает о маме: почему она не едет домой, где живет. В самом деле, что ее задерживает на Урале? Когда же думает она вернуться домой? Старики спрашивали осторожно, но настойчиво. В словах письма звучали недоумение и обида.

Фомичев понял, что нельзя дольше задерживать Марину. Письмо обязывало все решить сегодня, сейчас.

— Когда ты думаешь ехать?

— Через три дня. Я ведь очень обижаю отца и мать. И я очень хочу видеть Галку! Боже мой, ей уже пошел восьмой год, — и Марина счастливо улыбнулась. — Я не могу больше без нее.

— Но ты должна вернуться. Забирай Галку и возвращайся скорее.

Она смотрела на него, чуть склонив голову, и лицо ее зарделось румянцем.

— Только так, — повторил он. — Тебе надо ехать за ней, но не задерживайся, скорее возвращайся.

Она высвободила свою руку из его, положила ему руки на плечи:

— Куда я денусь? Разве я теперь могу отсюда уехать? Уж, видно, мне теперь здесь жить.

…Поезд уходил в восемь часов. Марине Николаевне предстояло проехать по заводской узкоколейной дороге шестьдесят километров, а потом пересесть на московский поезд. Фомичев хотел поехать с ней, помочь ей сесть на московский поезд, но Марина Николаевна воспротивилась этому и настояла, что они простятся здесь; она не хотела отвлекать его от заводских дел.

На платформе под ногами шумели листья. Тепло светлели огоньки в домах поселка. Воздух был по-осеннему звонок и прохладен. Отчетливо слышались гудки паровозов и электровозов и чистый перестук колес думпкаров на рудничных ветках. В вышине, видная отовсюду, горела заводская звезда.

Отход поезда задержался на полчаса. На перегоне велись работы по устройству разъезда на новый строившийся рудник. Марина Николаевна и Фомичев ходили взад и вперед мимо вагонов, где в окнах уже теплились свечи и виднелись лица пассажиров, а проводники с фонарями в руках стояли у подножек своих вагонов. Все было маленьким: станционный дом, платформа, паровоз, пассажирские вагоны, полотно дороги, — но все было, как перед началом большого пути.

Они не говорили о будущем. Оно было ясно. Марина Николаевна, радостно взглядывая на Фомичева, говорила, что у нее такое чувство, как будто она начинает новую жизнь. Она уже жила радостью встречи с дочерью. Уже перед самым отходом поезда, когда Марина Николаевна стояла возле ступенек своего вагона, он, держа в своих руках ее руки, заглядывая в глаза, в которых отражались огоньки станции, опять спросил:

— Ведь ты недолго пробудешь там? Как условились — через три недели дома?

Уже на ходу она вскочила на подножку и, махая рукой, поднялась в тамбур. Фомичев пошел по платформе за вагоном, все убыстряя шаги, и остановился на самом краю платформы, продолжая махать шляпой.

Он долго стоял и смотрел на три красные удаляющиеся огонька хвостового вагона, и ему казалось, что он все еще видит вьющийся по ветру кудрявый дым паровоза.

27

Зима… Глубокие сверкающие снега лежат на заводском дворе. Пробегающие машины поднимают облака серебристой снежной пыли. Острыми гребешками чернеют на вершинах гор сосны. Видна черная ниточка железной дороги. Паровоз тянет на подъем большой состав руды, выстреливая в голубое морозное небо клубочками пара.

В парткоме тесно от людей. Они сидят на стульях, принесенных из других комнат. Занят даже подоконник.

В кресле парторга сидит Гребнев, а Данько, расхаживая за его спиной, диктует ему:

— Пишите, Михаил Борисович: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину».

Он обводит глазами присутствующих, вглядывается в их сосредоточенно-задумчивые лица.

— «Дорогой Иосиф Виссарионович! В новогоднем письме коллектив нашего завода, — слышится в тишине комнаты голос Данько, — обещал Вам досрочно закончить годовой план. Мы счастливы доложить, что сдержали свое слово». Так?

— Слово уральцев, — поспешно вставляет Кубарев.

— Примем поправку? — спрашивает Данько. — Тогда так и пишите: «…слово уральцев. Годовой план выполнен за одиннадцать месяцев. В первом полугодии завод сумел выполнить только плановое задание…»

— Нужно ли писать об этом? — спрашивает всех Вишневский.

— Обязательно, — подтверждает Кубарев. — Хороший был урок для всех. Забыли? — воинственно спрашивает он.

Все соглашаются с Кубаревым.

— Продолжаем: «Во втором полугодии на заводе еще шире развернулось социалистическое соревнование. Свое дополнительное обязательство мы стали считать основным планом завода. Идея досрочного выполнения плана первой послевоенной пятилетки воодушевила весь наш коллектив. Инициаторами новых методов работы, улучшения технологии явились десятки рабочих, мастеров, инженеров. Среди них хочется назвать имена…» Называйте!

— Надо с Годунова начать, — предложил Фомичев.

— «…бывшего танкиста, сменного мастера ватержакетного цеха Андрея Никитича Годунова, ветерана завода, старшего мастера на отражательной печи Василия Петровича Фирсова…»

Василий Петрович прерывисто вздохнул.

— В моем цехе — фурмовщик Катериночкин, — произнес Гребнев.

— Запишите… Ну, дальше: «Сейчас по примеру смены мастера Андрея Годунова на заводе появилось около пятидесяти бригад отличного качества. Основные цехи перешли на работу по графику. Растут ряды стахановцев, ведущих борьбу за высокие технические нормы извлечения меди, снижение расходов всех материалов. Этот год мирного труда на благо нашей великой Родины показал, какие огромные творческие силы рождает социалистическое соревнование. Мы сумели досрочно выполнить годовой план и добиться значительных результатов и в экономических показателях». Теперь ваше слово, Георгий Георгиевич.

Немчинов, вынув из футляра очки и надев их, придвинул к глазам листок и стал называть цифры.

36
{"b":"201217","o":1}