ЛитМир - Электронная Библиотека

Клемёнов поразился тому, как быстро люди могут застраивать и заселять глухие места. «А Степан умеет строить, не напрасно его от фронта отставили», — думал он, разглядывая заводские корпуса и жилые дома так, как будто каждый кирпич был положен руками сына.

На заводе его больше всего поразило, как просто тут обращаются со снарядами и как много их делают — «снаряжают». Стальные болванки двигались по конвейеру. Их заливали какой-то желтой жидкостью, и она густела в снарядах, а они двигались дальше, переходя из рук в руки, бесконечной линией, и наконец их укладывали в ящики.

«Как пиво заливают», — подумал мастер, а сыну сказал:

— Много делаете, и не страшно?

— Меры предосторожности принимаем. В этом цехе запрещено иметь железные предметы. Молотки тут только медные — искры не дают.

У женщин и девушек были желтые лица, волосы, руки.

— Это от паров тротила и пикринки, — пояснил сын, и мастер с опасением стал посматривать на ядовитые взрывчатые вещества, которые заливали в снаряды.

Этого потока снарядов он долго не мог забыть. Сколько же металла шло на войну, сколько же всего съедала война. И мастер подумал, как важно, значит, было, чтобы этот завод Степан построил за четыре месяца.

Ни разу с тех пор, как приехал Степан, они не говорили о его семье. Степан иногда задумывался, замолкал, и отец был уверен, что в эти минуты он вспоминает семью, попавшую к немцам. Лишь одно выдавало тоску Степана по семье и детям: не мог он равнодушно видеть детей. Для них были построены в поселке лучшие здания — школа, детсад, детясли, музыкальная школа. Степан ежедневно обязательно заглядывал в одно из детских учреждений, сам следил, чтобы они снабжались всем необходимым. Летом все заводские ребятишки побывали в пионерском лагере.

Однажды у ворот своего дома Семен Семенович столкнулся с военным. В темноте он увидел незнакомое лицо, черную бородку.

— Вам кого?

— Клемёновых.

— Я — Клемёнов.

— Не узнаете, Семен Семенович? — весело спросил военный.

— Не могу признать.

— Узнавайте, узнавайте, — проговорил военный и уверенно, как человек все здесь хорошо знающий, прошел в сени.

Они вступили в освещенную переднюю, и Семен Семенович, вглядевшись в гостя, ахнул:

— Сергей Иванович, милый ты мой! — и крепко по-родственному расцеловался с ним.

Зинаида выглянула в переднюю.

— Сережа! Боже мой, вот неожиданность, — и растерянно остановилась перед ним.

Марков не ожидал у Клемёновых такой сердечной встречи и растрогался.

Сергей Иванович очень изменился. Взгляд его стал твердым, весь он поплотнел, возмужал. Он теперь командовал саперным батальоном на фронте. Сюда приехал на несколько дней, пока сформируют эшелон с оборудованием, который он должен был сопровождать к фронту.

— Удивительно тихо у вас, — говорил он за столом. — Знаете, что меня поразило больше всего на Урале? Огни и небо. Вечером во всех окнах вдруг засветились огоньки, веселые разноцветные огоньки. Таким от них домашним покоем повеяло. А небо чистое, голубое, и никто не думает, что могут появиться самолеты. Отвыкли мы от такой мирной жизни. Я вот ехал сюда и так мне хотелось войти в ваш дом и застать всех за столом, посидеть с вами хоть немного. А так оно и вышло.

Зина пошла его провожать.

10

Под ливнями весеннего дождя, накинув на голову платок, к дому бежала Варя. Клемёнов увидел ее из окна и понял: случилось что-то важное.

Девушка вбежала в дом, и нельзя было понять, смеется она или плачет. Вернее, она одновременно смеялась и плакала и никак не могла перевести дыхания. Высокая грудь девушки вздымалась, и она все приговаривала:

— Ох, не могу… Семен Семенович… Ох, как бежала… Вы что-нибудь знаете? Жив Володя! Письмо прислал…

И вынула из-за кофточки бумажный треугольник письма.

У Семена Семеновича затряслись руки.

Он осторожно взял письмо и пошел в комнату, надел очки, и строчки запрыгали у него перед глазами.

— Нет, не могу. Читай, Зина!

Владимир был жив и писал Варе из госпиталя. Его подразделение забросили на самолетах в глубокий тыл противника, и оно пробыло там несколько месяцев. Владимира в этом походе ранило. Теперь он в госпитале, надеется, что скоро поправится и, может быть, сумеет на несколько дней заехать домой.

На следующий день почтальон принес письмо от Владимира и Клемёновым.

Приехал на побывку домой Владимир в августе.

Это лето было необыкновенным. Отгремели курско-белгородские бои. Немцев теснили на запад широким фронтом. Каждый день по радио передавали сводки о десятках освобожденных сел и городов. Донецкие металлурги уже собирались покинуть Урал. Москва салютовала героям боев, и казалось, что московские ракеты рассыпают свои звезды и в темном небе Урала.

Только переступив порог, Семен Семенович понял, что в доме произошло событие, какого еще и не бывало: с фронта приехал сын.

Владимир повзрослел, лицо его огрубело, над переносьем залегла глубокая морщинка, только глаза были такие же веселые. Говорил он громким басом. Новенькая гимнастерка с погонами старшины обтягивала его литое тело. Да, уехал почти юноша, а вернулся мужчина. Увидев отца, Владимир встал, чуть не упершись головой о потолок, и уронил костыль.

— Без ноги? — испуганно спросил Семен Семенович.

— Со мной, — громко и радостно сказал Владимир. — Кость немного задело, сейчас почти все заросло. Еще похожу на своих ногах.

Отец стоял перед ним маленький, высохший, еще более побелевший за эти месяцы разлуки и часто моргал глазами, но не плакал.

Они обнялись и расцеловались.

От сына пахло махоркой, новым обмундированием и лекарствами. На гимнастерке висела та самая медаль, о которой он писал им давно, и орден Красной Звезды. Орден Владимир получил в госпитале.

Мать уже собирала на стол, расставляла закуски.

Они долго сидели за столом. Владимир рассказывал, как они на самолете были заброшены за двести километров от линии фронта в тыл противника и два месяца бродили там с партизанами, как потом его ранило осколками мины и товарищи поочередно несли его на носилках.

Семен Семенович молча, ужасался и все думал: «А красив парень… Куда Степану до него. Тот лядащий, худой, а этот богатырь».

После обеда Владимир о чем-то пошептался с матерью и собрался уходить. Он уже взял костыль, но увидел в передней отцовскую палку.

— Это твоя? — спросил он.

— Возьми, возьми, — предложил Семен Семенович.

Владимир постучал палкой в пол, словно пробуя ее прочность, и покачал головой. Да, стар, очень стар стал батя. Все же его радовало, что отец держится, все еще не бросает доменного.

Прихрамывая, он медленно вышел из дома и, озираясь кругом, пошел по улице, вглядываясь в силуэты домен и темный дым над ними. Как хорошо дома, как хорошо! Верно говорят, что человека, как птицу, всегда к своему гнезду тянет.

А отец тем временем уже вышел на кухню, где жена готовила тесто для пирогов.

— Куда Володька пошел, сказал?

— К Варе.

— Ну! — радостно изумился он.

Вечером вся семья собралась в дом. Пришли два товарища Владимира, один, тоже работавший горновым, другой — мастером в прокатном. Молодая поросль, поднявшаяся в дни войны.

Владимир появился позже всех и не один. Он вошел в комнату, ведя так бережно под руку Варю, как будто не у него, а у нее была перебита нога. Варя была в каком-то ярком платье, краски так и полыхали огнем, на шее желтели бусы. Платье очень шло к ней. Лицо у нее было счастливое и гордое, и в то же время нежно-тихое. И слов не нужно было, чтобы понять ее чувства.

Варю встретили, как дочь, обоих усадили в центре стола на почетном месте и нашли для них одинаковые рюмки.

Семен Семенович с гордостью оглядел всех. Вот какая у него все же семья, все трудятся, все работают, громят немцев. Он дает чугун, старший сын строит завод и каждый день шлет на фронт вагоны — да, вагоны! — снарядов, дочь заведует музыкальной школами, учит детей фронтовиков, младший — герой-орденоносец. Можно гордиться такой семьей. Слезы навернулись у него на глазах, и он поспешил выйти из-за стола.

47
{"b":"201217","o":1}