ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Никто и не догадывался, глядя на Геннадия, какие противоречивые чувства и желания терзают его в эту минуту. Сомнение овладело им. Ему тоже захотелось ехать в таком коллективе, тоже вместе с другими стремиться куда-то. А поезд неумолчно отстукивал и отстукивал на стыках рельс, и уже приближался момент, когда Геннадий должен был расстаться со своими новыми друзьями.

Ему стало жалко, что он больше никогда не увидит их, навсегда расстанется с Марианной. А что, если?..

Он задержался на этой мысли, сам не замечая того, какой переворот происходит в его душе. То, чего не могли достигнуть все уговоры товарищей по цеху, теперь совершалось без всякого усилия извне, и уже кто-то, находившийся в нем самом, сурово порицал Геннадия за вчерашний отказ.

В сущности, — убеждал он теперь себя, испытывая потребность оправдаться в собственных глазах, — он с самого начала был вовсе не против отъезда, но привычка удерживала его. И потом: что скажут отец, мать? Последнее соображение казалось ему даже решающим. Он не забыл, как противилась его отъезду в город мать, как она причитала и плакала, точно навсегда прощаясь с ним (правда, тогда ему было ровно на десять лет меньше, чем теперь). Отец — механик МТС — тот покладистей; однако не он ли любил частенько повторять, вкладывая в это определенный смысл: «Мы — уральцы, век здесь жили…»

Это слово «уральцы» въелось в сознание Геннадия. Ему было даже странно вообразить, как это он вдруг перестанет быть уральцем, перекочует навсегда куда-то в другой край, совсем не похожий на Урал.

Но ведь каждый из этих юношей и девушек, пассажиров комсомольского эшелона, тоже наверняка гордился тем, что они — москвичи. Они и не скрывали этого, рассуждая на разные лады о метро, о дворце науки на Ленинских горах, о Кремле с его царь-пушкой, царь-колоколом и другими бесценными сокровищами русской истории. С восторгом вспоминали они о новогоднем бале молодежи в Большом Кремлевском дворце. У каждого в столице остались близкие, родные люди, друзья. И, тем не менее, они нашли в себе достаточно мужества и решимости, чтобы расстаться с Москвой, и теперь без сожалений ехали в неведомую даль.

Геннадию стало стыдно. Сейчас он презирал себя за свой отказ последовать за товарищами, за свою нерешительность, малодушие. Тоже хорош комсомолец, нечего сказать! Испугался: что скажут родители?.. Как будто он не волен решать свою судьбу! Ведь уж давно совершеннолетний, паспорт на руках, сам зарабатывает и живет самостоятельно…

Но не поздно поправить дело. Можно сделать так, что и желание исполнится и родители останутся довольными: надо только поговорить с ними как следует. Не может того быть, чтобы они не поняли его. Большое государственное дело делается, а не просто так взяли да поехали, куда понравилось… Отец сам член партии, уж он-то должен понимать!

Мгновенно родился план: сойти на ближайшем разъезде… нет, даже не на ближайшем, а на следующем, оттуда будет ближе к селу, где живут родители, и — марш-марш, быстрым ходом на лыжах! Товарищи, конечно, потеряли его; ну, да не беда, все объяснит потом.

Да, но как быть с работой: ему выходить во вторую смену, а время уже перевалило за полдень. Он стал быстро подсчитывать: туда — километров пятнадцать, да назад… Ого, набирается все пятьдесят, конец не близкий! Ну и что? Разве он не лучший ходок на лыжах? Для чего тренировался на длинные дистанции?! Вот и пригодится… Если поднажать, пожалуй, успеет обернуться туда и обратно до начала смены… Геннадий беззаботно тряхнул головой: ну, а коли и призапоздает немного — ничего страшного, все равно ведь уезжать, расставаться с заводом!

Все было решено в каких-нибудь пять минут. Никто ничего и не заметил, а он уже чувствовал себя таким же путешественником, как и они. Даже стал прикидывать, что возьмет с собой из вещей и книг, что оставит. Кончено! Едет!

Вот и разъезд, на котором ему сходить. Стоянка — одна минута. Геннадий стал поспешно прощаться за руку со всеми, кто в этот момент оказался поблизости. Крепко стиснул небольшую, но сильную руку Марианны.

— Счастливо доехать…

— Ждем на целинные земли! — лукаво отозвалась она, и опять в ее голосе прозвучала та нотка, которая уже смутила однажды Геннадия.

— Приеду! Обязательно приеду! Это — точно!

Андрей и некоторые другие проводили его до выхода. Паровоз прогудел, вагоны тронулись. Геннадий стоял, широко улыбаясь, прижав одной рукой лыжи к груди, другой махал что есть сил. Мелькнуло в окне улыбающееся лицо Марианны. Она опять кивала ему и кричала что-то, что именно — было невозможно разобрать, только видно, как шевелились губы. Из-за ее спины выглядывали другие лица. Геннадий узнал бы их теперь из тысячи.

Он подождал, пока, поезд скроется за поворотом, затем, все еще улыбаясь чему-то, встал на лыжи, поднялся в гору наискось от станции и пошел упругим ходким шагом, время от времени переходя на бег и сильно отталкиваясь палками.

2

В понедельник утром Геннадий, основательно выспавшийся после вчерашнего трудного перехода и работы в цехе и чувствовавший себя бодрым и уверенным, побывал в завкоме ВЛКСМ и подал заявление, в котором просил направить его вместе с другими на целинные земли.

С Николаем Пастуховым, секретарем заводского комитета комсомола, они были старыми приятелями. Всего лишь годом старше Геннадия, Пастухов тоже увлекался спортом и особенно лыжами, был неизменным «болельщиком» всех спортивных игр и состязаний, сам неплохо играл в футбол. Это сближало их. Пастухов быстро пробежал глазами заявление Геннадия и, заранее пообещав, что оно будет удовлетворено, веско сказал:

— Правильно делаешь. Одобряю. Таким, как ты, там самое место. Сам бы поехал, да дела, понимаешь, все равно не пустят. — Он сделал глубокомысленное лицо и с видом старшего по рангу покровительственно добавил: — Жалко отпускать тебя, да ничего не попишешь — придется. Очень рад за тебя, что ты передумал.

Из последних слов явствовало, что Пастухов знал о прежнем нежелании Геннадия ехать вместе с товарищами, но только сейчас, когда тот переменил решение, высказал свое отношение к этому.

— А кого, считаешь, поставить теперь руководителем лыжной секции? — продолжал он, кладя заявление в папку с другими такими же прошениями. — Да! — спохватился он. — А как батька?

— Полный порядок! — улыбаясь, успокоил его Геннадий. — Договорился!

— Когда успел? — удивился Пастухов.

Геннадий рассказал. Пастухов с нескрываемым восхищением, забыв про свою напускную солидность, развел руками:

— Ну — орел!

Действительно, с родителями обошлось все как нельзя лучше. Не пришлось много и доказывать. К удивлению и радости Геннадия, они словно ждали, что он явится к ним с таким разговором. Мать все же, по обычаю всех матерей, не удержалась и пустила слезу. Зато отец — тот сразу же прямо заявил: «Действуй, не препятствую». Видно было, что хоть и жаль им расставаться с единственным сыном, да превыше того уважение к общественным интересам. И взгляды, которые они бросали на него за время их непродолжительного свидания, ясно говорили, что они одобряют его решение, гордятся им. Как же: передовой человек, настоящий строитель новой жизни!

Целый день Геннадий ходил воодушевленный. Он еще не знал, кем будет на новом месте (возможно ведь, что придется менять специальность), но это нимало не заботило его. Были бы крепкие руки да голова на плечах! Другие в таком же положении.

Странно: Геннадий еще никуда не уехал, а все окружающее уже как-то отдалилось, потеряло привычное значение. Воображению рисовались бескрайние просторы степей, покрытые седым ковылем, верблюжий караван вдали, знойное марево, в котором скользят тени каких-то поджарых быстроногих животных, жгучее солнце, будто остановившееся в зените, — все такое не похожее на Урал, где, куда ни взгляни, леса да горы, горы да леса…

И вообще казалось, что он уже не он, а второй Пржевальский, открыватель новых земель, которого ждут на карте «белые пятна»!

28
{"b":"201233","o":1}