ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Русская канарейка. Желтухин
Как написать и издать книгу свою первую книгу?
Удивительный мир птиц. Легко ли быть птицей?
Наполеонов обоз. Книга 2. Белые лошади
Знак И-на
Классические заготовки. Из овощей, фруктов, ягод
Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения
Не молчи
Смерть парфюмера
Содержание  
A
A

Вот и в этот раз: он оказался где-то на летучке в цехе, и Геннадию пришлось дожидаться его. Впрочем, сам виноват: пришел не в приемные часы. За это время Геннадий успел вновь немало передумать о событиях, развернувшихся столь неожиданно, стараясь — в который раз! — понять, что же все-таки произошло.

Сидел и мысленно рассуждал сам с собой: ну, хорошо, ну, предположим, что он сделал неправильно, действительно виноват — прогулял три часа рабочего времени, то есть, конечно, виноват; но ведь до этого-то он работал хорошо, не имел ни одного замечания, и в будущем тоже будет работать хорошо; ведь сам-то он не изменился оттого, что для завода оказались потерянными эти несчастные сто восемьдесят минут, каким был, таким и остался, и впредь будет хорошим работником; так зачем же обязательно «осудить», «пересмотреть», делать оргвыводы?!

Нет, он положительно отказывался Понимать случившееся, считая, что с ним поступили несправедливо, а равнодушно-чиновничье отношение Пастухова только укрепило его в своем мнении. Геннадий полагал, что все поддались общему настроению: той на собрании задало выступление Подкорытовой, а там дальше и пошло… Так бывает!

И Пастухов тоже поддался. Ему наговорили, а он и поверил. А нет того, чтобы вникнуть самому… Словом, Геннадий продолжал упорствовать и был полон обиды на весь белый свет.

Малахов все не шел. Геннадий подождал-подождал, исподлобья поглядывая на молоденькую секретаршу, невежливо отмалчиваясь в ответ на все ее попытки заговорить с ним, и решил зайти позднее: его нетерпеливый характер не выдерживал длительного бездействия.

Но, пройдя два квартала, Геннадий увидел парторга выходящим в окружении группы рабочих из заводской проходной. На углу они расстались: рабочие пошли в одну сторону, Малахов зашагал по направлению к парткому. Геннадий забежал вперед, а потом, замедлив шаг, с нетерпеливо бьющимся сердцем пошел наперерез парторгу, как бы невзначай повстречавшись с ним.

— А, Геннадий, здорово! — дружески приветствовал его Малахов. Они пошли вместе.

Малахов был мужчина крепкого, даже могучего телосложения, с крупными сильными руками, с крупными чертами лица, будто высеченными из твердого уральского гранита. Все в нем было сделано по большой мерке, начиная с роста. Глаза спокойно строгие, во время беседы проницательно глядящие на собеседники, в упор из-под густых бровей, способные неожиданно сощуриться и заиграть в веселой усмешке. Волосы с проседью, на одной щеке глубокий шрам.

— Ну, как дела, комсомол? — непринужденно спросил он, бросив на Геннадия быстрый и, как показалось тому, испытующий взгляд, продолжая неторопливо мерять землю длинными ногами.

«Комсомол», — отметил про себя Геннадий. Это прозвучало так, как будто Малахов обращался не к одному Геннадию, а ко всем к ним, молодым рабочим, к комсомольской организации. И непреклонная в своих решениях Валя Подкорытова, и зазнавшийся формалист Пастухов, и проштрафившийся Геннадий — все они для него «комсомол», молодежь, которую нужно воспитывать.

«Комсомол», — еще раз повторил мысленно Геннадий. — Хорош «комсомол» — вот такой, как Николай Пастухов! И почему только Малахов не возьмется за него». У Геннадия все еще кипел гнев на приятеля. И тут же поймал себя на мысли: а что же он сам, Геннадий, раньше молчал об этом? Не затрагивало его интересов? «Моя хата с краю»…

«Интересно, знает уже Малахов о том, что произошло, или еще не знает?» — задавал себе вопрос Геннадий, и пока он раздумывал, с чего начать разговор и что ответить Малахову, тот опередил его.

— Завидую я тебе! — неожиданно сказал Малахов, и снова глаза его блеснули в сторону Геннадия с какой-то лукавой проницательностью. — Молодость — лучшая пора жизни. Сколько планов, сколько мечтаний! А если сделал ошибку, всегда есть время исправить и большой запас времени впереди, чтоб еще жить, трудиться, радуясь тому, что живешь и трудишься… А? Ты не согласен?

«Знает!» — пронеслось у Геннадия.

Внезапно пришло на память, как совсем недавно, после очередных соревнований по скоростному бегу на лыжах, Герасим Петрович — тогда председатель жюри — вручал ему, Геннадию, приз. Пожал руку и так простецки, как бы даже с легкой завистью, признавая его превосходство (Геннадий завоевал в тот раз первое место), сказал: «Силен, парень! Я в финскую тоже на лыжах ходил, однако не так…» Вспомнилось, как заразительно смеялся Малахов, когда кто-то из лыжников перекувыркнулся на крутом спуске… Как все было тогда хорошо! Как легко, радостно было в тот день Геннадию разговаривать с парторгом; а сегодня — словно гиря привязана к языку…

А Малахов меж тем, не замечая угрюмого вида и необычной сдержанности молодого фрезеровщика, заговорил о разных текущих делах, которые заботили его. Вот ребята уезжают на целину, а замены им, опытным рабочим-станочникам, пока нет. Малахов уж и в горком звонил, пытаясь помочь директору завода, который принимал меры по своей линии; говорят — «поможем», а что «поможем»? Рабочие-то уже нужны вот-вот, сейчас… Малахов увлекся и, казалось, совсем забыл, о чем высказывался только что перед своим спутником.

«Нет, не знает», — решил Геннадий, и у него отлегло от сердца. Как будто это могло иметь какое-то значение! Ведь все равно будет знать, не сейчас, так после…

Они шли по улице, обсаженной тополями, на которых, перепархивая с ветки на ветку, весело, по-весеннему чирикали воробьи. Солнце светило сбоку; резким боковым светом оно обливало фигуру и лицо Малахова, рельефно рисуя глубокую рытвину на щеке парторга, и Геннадий искоса невольно задерживался на ней взглядом. Она начиналась за ухом и исчезала у рта; боковое освещение подчеркивало размеры увечья и серьезность перенесенного ранения.

«Чем это его так: снарядом или бомбой? Ох, здорово. Другой, пожалуй бы, и не встал…» — слушая Малахова, одновременно размышлял Геннадий, испытывая уважение к человеку, прошедшему через такие трудности и теперь живому, бодрому, и вдруг собственная нынешняя неприятность при взгляде на этот шрам показалась ему совсем маленькой, незначащей. Геннадию внезапно стало стыдно чего-то. А чего, он и сам еще не понимал.

Ему враз расхотелось идти и объясняться с парторгом насчет того, что еще минуту назад занимало его целиком.

Они подошли к парткому.

— Ну, ты зайти, как будто, ко мне собирался? — сказал Малахов, останавливаясь. — Заходи.

— Да я потом… потом… — отклоняя приглашение, поспешно забормотал Геннадий, пряча глаза.

— Ну, что ж, потом так потом, — согласился Малахов, слегка наклоняя свою умную голову и еще раз внимательно посмотрев на парня. — Зайдешь, когда захочешь…

Геннадий и сам не смог бы объяснить сейчас, почему отказался от разговора с парторгом.

Знал ли Малахов о случившемся на комсомольском собрании или еще не знал, Геннадий так и не понял. Только позднее он вспомнил, что даже не успел сказать парторгу, что собирался зайти к нему.

3

Бывает так: налетит гроза, когда ее не ждешь и, кажется, даже ждать совсем неоткуда, да такая, что хоть криком кричи, — вот тут, говорят, и проверяется человек.

Кажется, проступок — пустяк, и сделаешь его не подумавши, а приходится платиться за него и самолюбием и добрым именем.

Был Геннадий Зворыкин — примерный комсомолец, гордость цеха, неизменно выполнял и перевыполнял программу, красовался на Доске Почета. А каков физкультурник: ждали, что вот-вот за спортивные достижения получит звание мастера спорта. И собой пригож — статный, видный, взгляд открытый, улыбка будто ясный день. Девушки вздыхали по нем, а парни выбирали за образец для себя, учились у него, следовали его примеру.

Всем взял парень. А вот случилась промашка, и уже заговорили о Геннадии по-другому. Припомнили, что иной раз наблюдалось и зазнайство: мне-де все нипочем, я все могу. Самоуверенности лишка. А она к хорошему никогда не ведет. Считал, верно, что ему все простится; а вот-и не простилось.

Прогульщик. Слово-то какое нехорошее. Будто пьяница или развратник. Ну сделал бы прогул кто-нибудь другой, какой-нибудь забулдыга-пропойца или заведомый нарушитель трудовой дисциплины, хулиган, которому на все наплевать. Сказали бы: чего от него ждать, и — конец разговору. А то — Геннадий Зворыкин… Неужели Геннадий Зворыкин?! Люди не верили. А правда.

30
{"b":"201233","o":1}