ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Все молчали, собираясь с мыслями.

—  Я предлагаю вам дружбу Красной Армии и за­щиту.

Убедившись, что за этим красным командиром не едут красные конники, Адхам Пустобрёх вскочил, под­бежал по помосту к Гриневичу и, согнувшись в шутов­ском поклоне, пропищал:

—  Эй, урус, а ты не боишься, а? А если сейчас энверовцы придут, а? Разве ты не знаешь? За твою голову, командир, Энвер даст двенадцать коней, а? Целое богат­ство, а?

—  А за твою голову даже ишака не дадут, — быстро заметил Гриневич,— иди, сядь. Ну так что же? — обра­тился он к старейшинам. — Дружба, а?

Но появление командира было слишком неожидан­ным. И старики никак не могли решиться.

—  Хорошо, — сказал  Гриневич, — всего месяц назад я проезжал через ваш город. Он стоял богатый и краси­вый. А что у вас сегодня осталось? — Он показал рукой на ещё дымящиеся, обугленные столбы и груды пепла, там, где недавно стоял базар. — Кто это сделал, а? Те­перь вы дни и ночи проводите в соседстве с плахой и виселицей.

—  Что можем мы, — возражали старейшины, — руки наши слабы, оружия у нас нет, лошадей у нас украли.

—  Отцы, если не подует ветер, верхушки тополей не закачаются. У вас есть пословица: воля мужа и гору сдвинет с места, — сказал Гриневич. — Вы люди гор, лю­ди великого мужества, проявите же волю!

На прямо поставленный командиром вопрос: мир или война? — старейшины ответили единодушно — мир. Они даже поднялись и поклонились, прижимая руки к серд­цу. Может быть, этим жестом они хотели подсказать этому слишком смелому командиру, что ему пора уез­жать. Во всяком скучае, взгляды их тревожно перебе­гали с площади на речку, с речки на горы.

Но Гриневич не торопился покидать собрание. Пер­вый успех в переговорах со старейшинами Юрчи обра­довал его, но этого было ещё очень мало. Не для этого ехал он в самую пасть льва, рисковал. Он продолжал:

—  Я поздравляю вас, отцы, с вашим мудрым реше­нием. Живите долго! Красная Армия — хороший друг тру­дящихся. Она несет им свободу и счастье.

Старосты согласно закивали головами, но всё же тревожно продолжали поглядывать вокруг.

—  Вот я вижу, что вы боитесь, — прямо сказал Гри­невич, — и если будете так сидеть, дрожа от страха и спрятав руки в рукава халатов, и если будете    ждать милостей Энвера или Ибрагима, то вас всех, и старых и молодых, поубивают, а от Юрчи не останется и воспо­минания. Сколько заяц в норе ни прячется, а волку на зубы попадает.

Старики вздыхали.

— Хорошо, что вы решили жить в мире с Красной Армией, но этого мало. Не подобает, чтобы смелые и храбрые люди подставляли шеи под нож. Недолго ещё Энверу хозяйничать в горной стране. Скоро придет ему конец. Собаке — собачья смерть. Но что вам с того пользы? Вас он прикончит раньше, ваши семьи он по­губит раньше. Подымайтесь, друзья. Беритесь за оружие. Мы вам поможем.

После недолгих, но бурных разговоров масляхат ста­риков, города Юрчи порешил:

Больше к нам в город Юрчи воров и разбойников грабителей  не  пускать.  Всем отцам и дедам, у кого есть в басмачах сыновья и внуки, пойти за ними и привести их домой».

Гриневич вздохнул с облегчением. Это была большая победа. Страх перед Энвером и его бандами довлел над сердцами и умами людей Горной страны.

Попрощавшись с юрчинцами, Гриневич вскочил в седло и ускакал.

Проводив его глазами, старейшины города Юрчи по­смотрели с недоумением друг на друга.

—  Он приезжал один, — проговорил Адхам Пусто­брёх. — Его голова лежала здесь у нас на блюде!

—  Какой храбрый  человек, — заметил самый стар­ший.

—  Он не боится кровопийцы Ибрагима-вора.

—  Он не боится этого пришельца... зятя халифа.

По необъяснимому течению мысли Адхам Пустобрёх вдруг сделал вывод совсем  неожиданный:

—  Значит и у Ибрагима, и у зятя халифа нет успеха!

—  Тсс!

Все испуганно зашикали на Адхама Пустобрёха и поспешили разойтись. Многие, идя домой и испуганно озираясь, бормотали:

—  Какой храбрый человек! 

На утро по дорогам во все стороны, кто пешком, кто на осле, поплелись старики искать в степи и в горах юрчинских джигитов, вовлеченных в басмаческие банды.

Посланцев, невзирая на их почтенный возраст и се­дые бороды, басмачи избивали. В банде Даниара одному из стариков отрезали нос и уши, другого, несчастного, бросили в яму. Волну ярости и гнева вызвали зверства энверовцев в селениях Гиссарской долины. Не прошло и месяца, а большинство молодых юрчинцев бросили банды и вернулись домой. Насилия басмачей так озло­били их, что многие взялись за палки и дубины и проло­мили голову сборщику налога на священную войну. Прискакавших вслед за этим карателей прогнали. Вес­ной в окрестностях появился вооружённый отряд, кото­рый уже в открытую вступил в бой с мелкими бандами. Мало кто в то время в Горной стране решался поддер­живать юрчинцев, но повсюду трудовое дехканство в душе сочувствовало им.

Так ли уверенно и спокойно было на душе Гриневича, как казалось по его    уверенной и спокойной улыбке, когда он сидел на масляхате старейшин города Юрчи? Этот вопрос одинаково интересовал и друзей и врагов.

Но Гриневич на все вопросы отвечал:

—  Надо было, я и поехал.

Опрометчивая, по мнению многих, поездка его в Юрчи оказалась, в конечном итоге, очень полезной и нужной. Смелый поступок Гриневича снискал ему и Красной Армии немало друзей в Гиссарской долине и во всём Кухистане.

—  Ну а если бы явились басмачи? — задавал вопрос Сухорученко.

—  Что ж, мы здесь, чтобы воевать с басмачами...

Прискакав поздно вечером в Байсун, Гриневич ни­кого не нашел ни в штабе, ни на квартирах.

—  Все в бекском саду. Из Бухары агитбригада при­ехала, — сообщил  попавшийся навстречу Сухорученко. — Тебя ждут не дождутся. А что?

—  Это, брат, секрет... военная тайна.

Гриневич так горел нетерпением доложить результа­ты разведки, что махнул рукой на болтовню Сухорученко и пошёл в сад.

Командиры, бойцы, горожане сидели кто где: на обо­чинах сухих арыков, на брёвнах, прямо на земле. Смех, шутки, треск ветвей слышались над головой. Многие зрители, чтобы видеть получше, забрались на деревья. В море голов, теснившихся около помоста сцены, затя­нутой сшитым из мешков занавесом, Гриневич никак не мог найти командира дивизии.

Со сцены раздался возглас:

—  Ой, опоздал, народ уже собрался!

Из-за занавеса выскочил паренек в военном, с чубчи­ком, непрерывно спадавшим на живые весёлые глаза.

Ему захлопали. Все знали редактора живой газеты — Самсонова — забияку, лихого кавалериста, острослова.

—  Помилуй бог, говорил дедушка Суворов, одна нога там, другая здесь, — продолжал редактор. — Кто «поздно приходит, тот сам себе шкодит», — сказали поль­ские паны, когда проспали Киев и им наклал Семен Михайлович Буденный по шее. Не хотел я быть похожим на панов и бежал к вам сюда из самого Термеза что есть духу. Полтораста верст оттопал. Скакал во всю ивановскую. Так басмач не удирает от клинка нашего Гриневича: Уф!

Услышав фамилию боевого командира, бойцы охотно похлопали и пошумели.

—  А теперь привет вам от Термезского гарнизона! Братишки вам кланяются и желают боевых успехов.

Все снова зааплодировали.

Демонстративно утираясь носовым платком, Самсо­нов скомандовал:

—  Занавес!

Мешковина раздвинулась.

—   Редколлегия, вперед! Смирно! Оглушительно топая и поднимая столбы пыли, вышагивая, по-гусиному, на сцену вышли четыре красноар­мейца. На груди каждого висел лист картона с буквами, так что когда бойцы встали в ряд, зрители смогли про­читать:

«По бас-ма-чу!»

Страшным голосом Самсонов скомандовал:

—  По коням!

Члены редколлегии лихо вскочили верхом на табу­ретки и всем своим видом старались показать, что сели в седла и скачут, как заправские кавалеристы.

—  Ударим по басмачу!

—  Ударим! — хором   рявкнули члены редколлегии.

—  Пиши протокол, секретарь! — продолжал Самсо­нов.

Из-за кулис выбежал типичный армейский писарь с наклеенным красным носом, с большим листом оберточ­ной бумаги и палкой вместо пера.

5
{"b":"201241","o":1}