ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ни доктор Бадма, ни Сахиб Джелял ничего так и не подстре­лили, хотя сопровождавшие их проводники могли поклясться всеми добрыми и злыми джиннами, что и тот и другой преотлично умеюг обращаться с огнестрельным оружием. И Бадма и Сахиб Джелял ловко и умело держали ружье, превосходно, с профессиональным умением прикладывались, целились, но почему-то не попадали в дичь. И главное — брызги мелких осколков выбивались из валу­нов и скал вроде у самых ног преследуемого животного, а пуля все равно улетала рикошетом в пространство.

Старый одноглазый мерген помалкивал. Два дня во время охо­ты он рта не раскрывал и все же под конец не удержался и спро­сил у Сахиба Джеляла:

—  Зачем ты не попадаешь? Язычник доктор не попадает? Стре­лять умеете, а не попадаете? Дичь пугаете!

Старый мерген обижался. Так уж он старательно наводил охот­ников на след, а они нарочно мазали. Ему, мергену, приходилось сопровождать на охоту гостившего с осени в Мастудже вождя вождей. Вот уж тот охотился с азартом, стрелял со старанием. Мерген обижался еще потому, что Сахиб Джелял невнимательно слушал про охотничьи подвиги Пир Карам-шаха.

—  Эге,   да ты разговорчив!    Ты мерген,    и твое дело пули и дичь. А охотники пусть стреляют, и не твое дело, хорошие или плохие они. Язык хорош, когда он служит для дела,  а  не для болтовни.  И ты  сделаешь хорошо, если  поменьше  бу-дешь  бить языком о нашей охоте. Ты знаешь, что Белая Змея  молчалива.

Упоминание Белой Змеи никому из горцев не приходилось по нутру. Мерген прятал обиду и умолкал.

Судя по рассказу мергена, вождь вождей, сам господин Пир Карам-шах, тоже почти не имел охотничьих трофеев. Но не по­тому, что не хотел. Он нервничал. Всё складывалось неблагоприят­но. В долинах главные дороги с юга размокли под лучами весен­него солнца и пришли в непроезжее состояние. Горцы не желали работать, и их приходилось выгонять с полей и из садов прикла­дами. Носильщики падали от истощения на переправах и пере­валах. Главный груз — полевые артиллерийские орудия со всем необходимым боевым комплектом — находился где-то в шести днях пути от Мастуджа. А еще предстояло преодолеть наиболее труд­ные, малодоступные перевалы. Снег на горах не стаял. Народ раз­бегался, не желая отбывать трудовую повинность.

Долговязый царь Мастуджа ломал в земных поклонах свое нескладное тело, но не торопился вновь сгонять на дорогу своих забитых, несчастных подданных. Он все повторял: «Исполним! По­винуемся!» Он повиновался, но не исполнял.

Вождь вождей требовал. Вождь вождей приказал повесить для острастки самого непослушного. Вождь вождей уже сказал: «Пуштунский способ вроде хорош». Шо Гулам поперхнулся, пода­вился. Лицо его позеленело. Заикаясь, он спросил, а в чем состоит «пуштунский спо-со-б»? Сам он отлично знал, в чем дело. Он знал, что сборщики налогов, не найдя в селении попрятавшихся хозяев домов, привязывают женщин и детей к столбам на площади и пы­тают их плетью, огнем и железом, пока горцы не возвращаются на вопли жертв в селение, чтобы отдать себя в руки стражникам. Да, царь Мастуджа отлично знал «пуштунский способ», и дрожь отвращения сотрясала его огромное нескладное тело.

Человек искушенный, опытный, Пир Карам-шах каким-то ню­хом чуял неладное. Все так же по-прежнему Гулам Шо гнусно пресмыкался перед ним. Так же расточал корявые, неотесанные улыбки. Так же испуганно-услужливо вели себя жители Мастуд­жа, заботливо обхаживая коней гурков и самих гурков, преду­преждая малейшие их желания. И все же в поведении самого ца­ря и его приближенных замечалась какая-то искусственность, на­тянутость. Сам предельно изворотливый, искушенный в интригах, вождь вождей подметил во всем мастуджском гостеприимстве на­рочитость, напряженность, страх. Но боялись горцы во главе со споим полунищим, вечно суетящимся царьком не Пир Карам-шаха, что было бы вполне естественно, не его жестоких, грубых в словах и действиях охранников гурков, а кого-то другого.

Озабоченный, встревоженный Пир Карам-шах искал и не на­ходил причину. Он оставил свое постоянное напускное равноду­шие. Он пристально следил за выражением лиц мастуджцев, сде­лался мелочно подозрительным. Все чаще он ловил странные взгляды Гулама Шо и его полунищих визирей куда-то в сторону и вверх. Казалось, горцы озираются, оглядываются на кого-то, кто затаился в хижинах, каменной чешуей облепивших крутые бока горы, похожей на рыбью спину и, кстати, носящей название гора Рыба. При каждом слове они вздрагивали и, лишь посмотрев на гору Рыбу, почти шепотом отвечали, словно боясь, что их могут услышать.

Явно в Мастудже присутствует третья сила. Такой вывод сде­лал Пир Карам-шах, и он твердо решил узнать, что это за сила, тем более что она проявлялась все чаще и мешала все больше. Раньше обычно Гулам Шо, грубо прямой, басовито брякал в от­вет на все, что ему говорили: «Исполню!» — и бежал раболепно все исполнять. Теперь же, выслушав распоряжение, он исподлобья поглядывал в сторону горы Рыбы и принимался мять в кулачище войлочную свою бороду. В конце концов он все же произносил свое «исполню» и удалялся неторопливо, явно нехотя, неуклюже передвигая свои медвежьи ноги-лапы. Исчезал он надолго, а вер­нувшись, принимался долго и нудно оправдываться. Выяснилось, что распоряжение не выполнено.

Окрик, угроза на него не действовали. Приказ приходи­лось повторять. Бесхитростный интриган закрывал голову ладо­нями и стонал: «Нельзя!» Он делал вид, что боится, не ударят ли его.

В своей яростной непримиримости Пир Карам-шах ни к кому не испытывал чувства жалости. Его не мучали угрызения совести, даже если он совершал неслыханные по своей жестокости поступ­ки. Он не терпел ни малейших препятствий, противоречий и не до­пускал, чтобы кто-то осмеливался мешать ему. Да и не было в Мастудже до недавнего времени такой силы.

Однажды он, по собственному его выражению, «тряс царя, точно грушу», пытаясь заставить выполнить сравнительно пустя­ковое поручение — надо было собрать с домов ближнего селения кошмы и паласы. Их он приказал постлать на сугробах внезапно выпавшего весеннего снега на особенно трудном участке перевала, чтобы смогли пройти вьючные животные с грузом. Гулам Шо весь сморщился, лицо его пошло пятнами. Он робко лебезил: «Нель­зя!» — но с места не сдвинулся. И вдруг отчетливо в его бормотании послышалось: «Она!» От ужаса, что сболтнул, проговорился, Шо Гулам поперхнулся.

Вождь вождей заметался. Но спросить было не у кого. Пору­чать своим гуркам разузнать что-либо он не мог. По договору при найме гуркам запрещалось общать-ся с местными туземцами. Они обязаны были выполнять волю хозяина-начальни-ка, но никого ни о чем не спрашивать. Вот когда Пир Карам-шах ощутил свое оди-ночество. Своим высокомерием, постоянным выпячиванием ис­ключительности своего положения белого человека, англосакса, он воздвиг стену между собой и горцами.

Гулам Шо тупо повторил: «Она», — и замолк. Теперь Пир Ка­рам-шах день и ночь думал о «ней». Вот когда могло помочь обще­ние с мастуджцами. Но вождя вождей все боялись и не понимали.

Он снизошел: дал конфет одной из царских жен — девочке с сорока косичками, показал пальцем на гору Рыбу и вкрадчиво спросил:

— Кто там живет?

Он ощутил странное замирание в сердце, когда девочка с дрожью в голосе пролепетала:

— На горе? Там живет Белая Змея. Она приехала недавно. Она страшная и добрая...

Девочка убежала, а вождь вождей так и остался стоять в глу­боком раздумье посреди двора, похожего на лестницу из цикло­пических глыб.

Новая помеха! И в ней было что-то мистическое.

ВОЖДЬ   ВОЖДЕЙ

                                                                        Хоть и ходит он в белом,

                                                                       но тень у него черная.

                                                                                              Васиф

142
{"b":"201244","o":1}