ЛитМир - Электронная Библиотека

Но почему Бухов не верит в своих людей, а верит в американцев? Да потому что наши в толчке хороши, америкашки – это гарантия! Так ничего и не добившись, Бухов обиделся: не хочешь – как хочешь, за нами не пропадет. Он насобирал по отделам большую группу, переманил из лаборатории трех специалистов, отобрал первый этаж, дал повышенные оклады, и работа закипела.

А в лаборатории все шло как обычно, Картос никого не подгонял, не обращая внимания на конкурентов. Алеша Прохоров и Виктор Мошков нервничали: если американскую машину сделают раньше, то лаборатории несдобровать, станут доказывать, что выгоднее перейти на копирование зарубежных моделей. Мошков предлагал объявить аврал, работать по десять, двенадцать часов. Мол, надо мобилизоваться, иначе не победить. Картос смотрел на них с отрешенностью сфинкса.

— Победить? В чем?

— Не понял, — сказал Мошков.

— Я тоже, — сказал Картос.

— В соревновании, — неуверенно предположил Мошков.

— Соревнование в чем?

Картос спрашивал их так, как будто они вновь стали юнцами, поступавшими к нему на работу. За десять лет дистанция почти не сократилась. Все так же он опережал их, это восхищало Алешу и выводило из себя Мошкова.

— Над нами, Андрей Георгиевич, навис не дамоклов меч, а топор, обыкновенный русский топор, неужели вы не видите?

Мошков был убежден: шеф не понимает обстановки, не хочет считаться с тем, что отношение к лаборатории изменилось и Картос уже не баловень судьбы. Однажды он объявил Алеше:

— Гений и руководитель – две вещи несовместные.

— Что ты хочешь этим сказать? Андрей Георгиевич и как руководитель гениален, — удивился Прохоров.

— В тепличных условиях, — настаивал Мошков.

— Что значит работать по десять часов? — не слушая его, рассуждал Алеша. — Разве можно думать быстрее?

— С гениями никогда прав не будешь, — хмурился Мошков. — Даже если гений обделается, он не будет засранцем, как мы с тобой. Это будет “ошибка гения”.

А между тем новая модель не давалась. Теоретически она выстроилась, а практически не получалась. Архитектура, если так можно выразиться, не складывалась. Картос бродил как в тумане, на что-то отвечал, что-то подписывал, не вникая в суть дела. На дачу не ездил, природа мешала ему, ибо требовала внимания. По воскресеньям с самого утра он бродил по городу. Среди обезличенной сутолоки прохожих, машин, трамваев хорошо думалось. Решения приходили и отвергались. Вечером звонил Джо, отчитывался: шесть находок, все блестящие и все негодные. Отдельные узлы торчали сами по себе, не желая соединяться в общую композицию.

Бухов вызвал, интересовался, торжествовал:

— Вот видишь, не идет, поди, застрянешь еще на год. А мои орлы строгают без проблем.

К осени отдел Прохорова выдал отличный карманный калькулятор. Бухову шепнули, что в калькуляторе – американская схема. Он поверил этому охотно и на возражения Прохорова подмигивал – не лепи горбатого, в наших условиях такую штуку не сделать. Хвастал калькулятором в министерстве, показывал военным как доказательство правоты своей политики: “Надо использовать западную технику, нечего стесняться”. Первое время он еще ссылался на Кулешова, теперь же выдавал установку на копирование за собственную тактическую линию.

Ведущие инженеры лаборатории обратились с коллективным протестом в министерство, из Москвы приехала комиссия и довольно легко установила отечественное происхождение калькулятора. Бухов принял заключение комиссии с восторгом, произнес речь – “знай наших!”, пора, мол, поддержать отечественные достижения, распространить их, показать всем, то есть выпустить массовую партию калькуляторов.

Буховская “американка” застряла, харьковские и московские машины тоже не получались, к пятидесятилетию советской власти министерство не смогло похвастать новыми достижениями, а тут еще приближалось столетие Ленина и требовалось во что бы то ни стало, любой ценой выложить подарок. Десять тысяч калькуляторов, нет – пять тысяч! Шла торговля, ставились условия, в конце концов Картоса уломали. Его прельстила надежда на НИИ. Больше ничем нельзя объяснить его решение принять такой огромный заказ.

Ни оборудование, ни помещение – ничто не было готово. Андреа успокаивал всех, ссылаясь на обещания министерства, но при всем старании больше чем сто штук за месяц выпустить не смогли. Картос обратился к заводу за помощью, завод отказался: наладьте выпуск у себя, отработайте технологию, тогда посмотрим.

Зажогину эта история показалась подозрительной. На Картоса его аргументы не действовали: советским людям всюду мерещатся заговоры. Мошков внушал: в советских условиях доверчивость – самое опасное качество. Андреа действительно при всем его умении рассчитывать далеко вперед легко мог клюнуть на пылкие заверения какого-нибудь чиновника, верил честному слову, бумажке, считая, что это незыблемо.

А тут еще у Джо стало что-то получаться с давней его затеей – персональным компьютером. Он был счастлив и целиком зарылся в это дело, шутка ли, на свет появилось прелестное создание, которому предстояло большое будущее. Таких малюток скоро будут сотни тысяч, а может, и миллионы! Из всех отделов приходили полюбоваться на его “малыша”.

Когда Устинов спросил у Картоса, какое применение в военном деле может иметь персональный компьютер, тот лишь пожал плечами – при чем тут военное дело? Важны возможности, которые получает человек, эта миниатюрная машина способна вместить целую библиотеку, играть в шахматы, в покер… Этим он хотел подчеркнуть ее высокий, универсальный уровень. Устинов недовольно покачал головой.

Встретились они случайно, на Северном флоте, куда Андреа вызвали по поводу “Шехерезады”. Командование просило по возможности упростить методику обучения. “Так, чтобы любому адмиралу было понятно”, – пошутил Картос, фразу эту ему потом припомнили.

Устинов, будучи на крейсере, издали узнал Картоса. Памятливость начальства восхитила Андреа. Восхищала и его неутомимость. Грузный старый человек, Устинов лазал по трапам, поднимался, спускался, загонял адмиралов. После короткого разговора о возможностях персональной ЭВМ отношения их разладились. Устинов сразу посуровел: ученые, дескать, жируют на военных заказах, а быть благодарными не научились. Картос не понял – за что благодарить? И что это значит – военные деньги? И вообще, зачем столько оружия? Оно же морально устаревает. Устинов повысил голос: “Знаем мы эту пацифистскую болтовню!” Картос стал подтверждать свою правоту цифрами, что всерьез рассердило Устинова. Присутствие адмиралов подстегнуло его. Широкая его фигура раздалась, орденские планки выпятились. “Видали, какой стратег! Не воевал, на фронте не был, а все знает. Нет, уважаемый Андрей Георгиевич, мы не допустим, чтобы нас еще раз врасплох застали. Достаточно народ наш настрадался…” Ничего нового в его речи не было, обычные доводы военачальников того времени. Заслуживает внимания лишь фраза в адрес лично Картоса: “Вы на кого работаете?”

Самая лучшая слухопроводность в секретных учреждениях: про разговор Картоса с Устиновым немедленно стало известно и в министерстве и в лаборатории.

Вечером Бухов ввалился к Андреа; наполнив кабинет спиртным перегаром, принялся ругать Устинова:

— Как облупленного его знаю, рвался наверх, удержу не было. Недавно ему сказал: “Митрий, уймись, ты же стал главным растратчиком страны, все на шинель хочешь ухлопать. Народишко тоже хочет во что-то одеться”. А он мне, как водится: “Народ голяком согласен, лишь бы не было войны”. А я ему: “Ты войной пугаешь, забыть ее не даешь, чтобы вокруг тебя все вертелось”.

Орал он безбоязненно, Картос завидовал его свободе, а Бухов тыкал в него пальцем:

— Ты на меня не донесешь, верно? Интеллигент! — Удивлялся: – Чего ты полез с ним цапаться? Не твой вес… Оно неплохо, что кто-то воткнул ему перо в задницу, а то привык, чтобы лизали без останову. Имеешь право!

Потом признался под секретом, что “американка” не идет, получается телега вместо тепловоза. Жаловался на своих разработчиков. Упросил Картоса прислать своих мудрецов – разобраться. Картос послал, однако объяснил Бруку, что из “наших продуктов ихнее блюдо не приготовишь”.

79
{"b":"201249","o":1}