ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Можно, — соглашается Мубарак-Кадам.

— Хорошая мысль. — подтверждает начальник милиции. — Через кишлак или мимо кишлака можно идти шагом. Поверх фуражки — чалму, поверх гимнастерки — чапан. Подумают, свой...

Надо поднять рабочий милицейский отряд нефтепромысла САНТО и канибадамскую милицию. К утру они поспеют.

— А кто пойдет?

Воцарилась тишина. Идти — значит погибнуть. Шансов на жизнь мало. И еще меньше надежды добраться до Канибадама.

— Разрешите мне, — сказал Пулат Насретдинов. — Я здесь рос, места знаю, пройду с закрытыми глазами.

— Разрешите и мне, — сказал русский белобрысый парень.

— Пойдет Пулат, — решил начальник. — Он местный, молодой, ловкий. Бери, Пулат, самого лучшего коня, самую лучшую острую саблю, самый лучший карабин и побольше патронов.

Пулат молодцевато встал, поклонился всем.

— Спасибо за доверие. Постараюсь его оправдать.

...В темноте ночи тихо раскрылись малые крепостные ворота, выпустили на такыр всадника и так же бесшумно закрылись.

Милиционеры напряженно вслушивались, вглядывались в темь, но ни цокота копыт, ни выстрела... Пулат словно растворился в ночи.

...Рассвет застал милиционеров у бойниц. Никто не уходил в казарму, короткий тревожный сон и прохлада ночи подкрепили их. А что принесет им всем день? Не последний ли он в их жизни?

Начальник милиции Махмудов наблюдал в бинокль, как басмачи, перегруппировавшись, готовились к бою. Басмачей много. Курбаши решили, видно, взять крепость штурмом. Готовили лестницы, доски, бревна...

Поодаль стояли отряды конных басмачей, готовые по первому требованию курбаши ринуться на крепость. Кишлак был похож на пчелиный улей. К его центру со всех сторон подскакивали всадники и снова мчались по дорогам в разные концы.

— Вот бы пулемет! — с отчаянием шептал начальник милиции. — Или пушку...

Однако приходилось довольствоваться тем, что есть. А в распоряжении оставалось 35 винтовок — по десять патронов на каждую, 14 берданок и две французские винтовки с двадцатью патронами — дальше пятидесяти метров они не поражали. Один дым от них да грохот.

Махмудов отлично понимал создавшуюся обстановку. Были бы патроны — отряд бы еще постоял, но... Лоб его покрылся холодной и липкой испариной. Выхода нет. Только погибнуть! На своей земле, отстаивая свою правду, власть рабочих и дехкан.

Махмудов спустился к бойницам, велел выстроить всех, кроме дозорных, и долго ходил перед строем, молча вглядываясь в суровые лица.

— Товарищи! — твердо сказал он. — Обстановка тяжелая. Басмачи готовят новое наступление. Помощи пока нет. Но мы знаем, — вдруг выкрикнул он, — мы знаем, зачем шли в народную милицию! Мы шли, чтобы защищать порядок и покой в нашей социалистической республике. Шли, чтобы раз и навсегда покончить со всякими байскими прихвостнями! Шли бороться за лучшую жизнь народа, против баев и мулл. Не могли мы больше нищенствовать и терпеть байские издевательства. Шли мы сражаться за свободу и будем драться за нее до последней капли крови. Да здравствует наша социалистическая республика!

— Умрем, но не сдадимся!

— Без команды не стрелять! — прошелся перед строем начальник милиции. — Беречь патроны! Приготовить сабли, коней взнуздать! Разойдись! По места-а-ам!

Голос его потонул в стрекоте пулемета. Басмачи начали наступление.

...И вдруг со стороны Канибадама послышалась перестрелка. Все поняли: это милицейский отряд. А вскоре застрочил пулемет со стороны нефтепромысла САНТО. Милиционеры, затаив дыхание, прислушивались к дальнему бою, и радость светилась на их лицах.

— Товарищи! Помощь!

— Наши!

Басмачи заметались. Шум. Грохот. Вражеские ряды дрогнули, сломались. Паника охватила басмачей. Откуда-то доносились охрипшие голоса курбаши, пытавшихся сдержать свое войско.

На такыр на взмыленном вороном коне, размахивая серебристым клинком, вылетел Пулат Насретдинов и помчался в сторону крепости...

— Откры-ыть ворота! — прозвучала команда Махмудова. — В атаку, на врага, за мно-о-о-ой! Ура-ра-а-а-а!..

* * *

Мне кажется, что это громовое «ура!» все еще звучит в моих ушах. Но вокруг зелень садов, тишина. И не видно того молодого джигита на вороном коне, который сквозь ряды врагов стремительно мчится к крепости. Передо мной — почтенный Пулат-амак.

— А потом что было, Пулат-амак?

— Потом из кишлака — все в крепость. Тащат яблоки, виноград, а хлеба никто не нес: не было. Кишлак был разграблен. Голодали сами. А с басмачами нам долго еще пришлось воевать. В 1924 году в районе кишлака Карабулат настигли мы банду курбаши Мадали. Их было 200, а нас 30. Но мы навязали бой и победили. Около 40 басмачей остались на поле боя...

Из газет, из уст милицейских работников я слышал о многих делах Пулата Насретдинова, о его мужестве. Совсем недавно он задержал трех опасных преступников, за что министр охраны общественного порядка объявил ему благодарность и наградил ценным подарком. Все это я знал. И меня, молодого человека середины шестидесятых годов, восхищала его бесконечная преданность идеям нашего времени, его самоотверженность, его готовность погибнуть за правоту нашего дела. Как он велик — заряд идей, вложенный в души ленинской мыслью! И какая это душа, если она до конца сохранила молодость! Да, нам, сыновьям и внукам, есть чему поучиться у отцов и дедов.

Так я думал, слушая прославленного милицейского ветерана Пулата Насретдинова.

Владимир Любовцев

СКАЧУЩИЙ ВПЕРЕДИ

1

Из вагона скорого поезда вышел высокий человек. Одной рукой он прижимал к себе ребенка, в другой держал большой чемодан. Мимо спешили пассажиры, кто-то кого-то встречал, слышались радостные возгласы, звуки поцелуев. А человек стоял молча и смотрел перед собой, держа тяжелый чемодан на весу.

Перрон уже опустел. Молодая женщина, за руку которой уцепилась маленькая девочка, тихо сказала:

— Пойдем, Ораз...

— Да, да, — спохватился мужчина. — Извини меня, Лида. Нахлынуло.

— Я понимаю, — вздохнула женщина. — Молодость все-таки...

Они вышли на привокзальную площадь. Мужчина посадил жену и детей в такси, назвал шоферу адрес и как-то виновато сказал:

— Лидуш, ты езжай, а я пешком.

— Да, тебе надо побыть одному, — согласилась женщина, и тревожная улыбка тронула ее губы. — Мы ждем тебя, Ораз, не задерживайся слишком долго...

Она хотела добавить «в прошлом», но промолчала. Впрочем, он понял это и без слов. Он многое понимал без слов: все-таки он старше ее на столько лет. Она еще была вот такой же, как Женя или Танюшка, когда он последний раз уезжал из этого города. Уезжал, чтобы вернуться лишь сейчас, четверть века спустя. Она мало знала о его прошлой жизни, он не любил рассказывать, хотя было что вспомнить. И теперь Лиде грустно и тревожно. За него. И за себя тоже. Еще когда собирались ехать сюда, он почувствовал ее тревогу: не изменится ли муж, вернувшись в места, где прошла молодость, останется ли прежним, каким она узнала его и полюбила.

— Не волнуйся, я скоро вернусь.

Машина рванулась вперед. Ораз посмотрел ей вслед и торопливо прошел через вокзал на перрон. Он стоял на краю платформы, глядел на поблескивающие холодной синевой рельсы, уходившие вдаль, и мысли его бежали за этими рельсами.

2

На этом перроне он стоял апрельским вечером 1926 года. На нем был строгий френч, сбоку маузер, на голове фуражка. Его провожали друзья. В черных милицейских шинелях до пят, увешанные наганами и саблями. Это были настоящие друзья, не раз проверенные в боях и опасных операциях. Бывшие его подчиненные и его же учителя. Начальник уголовного розыска Тимофей Крылов, командир конного резерва Сергей Щербаков, Архип Воробьев. Многим он был обязан им, солдатам-фронтовикам, коммунистам, которых партия направила на один из самых трудных участков борьбы за новую жизнь — в милицию.

16
{"b":"201256","o":1}