ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ну и, конечно, последние воспоминания, когда он уже вошел в город. Теперь я думаю, что он искал меня. Знал обо мне – ему сказали, кто здесь командует. Поскольку это – пойми – это единственная победа для кратистосов: не через уничтожение, измождение, бегство врага, но только через его добровольную клятву. Насколько вообще наши поступки в этом мире можно называть добровольными. Таков их триумф.

Он вошел один, это совпадает с легендой, он всегда входит первым, принимает под свою руку. Я не уверен, учуял ли я и выступил ли ему навстречу, или же это он нашел меня там, на улице. Полдень, жара, никакой тени. Я увидел его, выходящего из-за поворота, он был пешим, в левой руке нагайка, похлопывал ей ритмично по ноге. Шаг за шагом, медленно, это была прогулка виктора, и каждое место, которым он прошел, каждый дом, который миновал, каждая вещь, на которую взглянул – мне и вправду мнилось, что я вижу эту бегущую сквозь керос волну морфы, – каждая вещь отныне была более Чернокнижником. Он застал меня сидящим на земле, и, пока он ко мне приближался, я пытался подняться на ноги. Я давно уже ничего не ел, о еде было и не помыслить, скорее всего, так и остался бы на четвереньках, знал, что должен остаться на четвереньках, на коленях, головой в пыли, целовать ему ноги, когда приблизится, так следовало поступить, все к тому шло – попытайся понять, хотя это лишь слова, – когда я поднял голову, он возвышался на половину неба, се великан, он перерос род людской, мы не доставали ему и до плеча, до груди, он – над, мы – под, земля, пыль, грязь, на коленях, на коленях – попытайся понять – ему ничего не нужно было говорить, он стоял надо мной, нагайка о ногу, тук-тук, я что-то бормотал, возможно, стонал мольбы, слюна на подбородке, голова свешивается, но продолжал вставать, нога, рука, опираясь и трясясь, он стоит, ждет, я чувствовал его запах, как миндаль на устах самоубийц, может, запах его короны – попытайся понять, сам я не понимаю, – я встал, поднял взгляд, полуослепший, взглянул ему в глаза – небесный цвет, смуглая кожа, он усмехнулся из-под усов, что должна была означать та усмешка, снится мне до сих пор, усмешка кратистоса-триумфатора. Понимаешь ли ты это? Он сказал бы слово, и я вырвал бы себе сердце, чтобы его удовлетворить.

Я плюнул ему в лицо.

Часть ІІ

Ζ. Аэреус

22 Априлиса 1194 года господин Иероним Бербелек покинул княжеский город Воденбург на борту воздушной свиньи «Аль-Хавиджа», отправившись в путешествие в Александрию. Сопутствовали ему сын и дочь, а также двое слуг.

Заняли две двойные кабины Θ—Ι и Κ—Λ на верхнем уровне. «Аль-Хавиджа» взяла еще десятерых пассажиров. Нанял ее княжеский стекольный завод для прямого перелета до Александрии без промежуточных стыковок, и демиургос метео-аэростата извещал, что путь в 20 тысяч стадиев займет от трех до семи дней.

В ночь с 23 на 24 Априлиса, когда пролетали над долиной Родана – тени высоких Альп маячили на восточном небосклоне, желтое лицо Луны проглядывало меж тучами, – один из пассажиров оказался убит. Услышали только его короткий вскрик, когда несчастный падал в холодную тьму, сквозь десятки стадиев к невидимой земле.

Следует описать пространство убийства. «Аль-Хавиджа» принадлежала к свиньям среднего размера: от железной иглы клюва до кривых крыльев хвоста – без малого стадий. Оболочка, обтягивавшая аэровое брюхо свиньи, выкрашена в темную зелень, чтобы четко выделяться на фоне неба. На обоих бортах – герб манатского эмирата Кордовы: Михдам и Расуб, святые мечи из святилища в Кудайде (компания, построившая «Аль-Хавиджу», принадлежала семье эмира; до сих пор немногие могли позволить себе приобрести воздушную свинью).

Деревянное гнездо, выраставшее из подбрюшья свиньи, не имело в длину и полстадия, шириной же не превышало двадцати пусов. Нижний уровень полностью занимал грузовой трюм; под ним, на шпангоутах из ликотового дерева и на открытых стальных конструкциях, можно было подвешивать еще сотни литосов дополнительного груза. Кормовые кабестаны работали от цепей главного перпетуум мобиле аэростата. Верхний уровень предназначался под кабины экипажа и пассажиров, столовую, рулевую рубку, макинерию и носовую обсерваторию; перед макинерией находилась кухня, ванные комнаты и санитариум. Главный коридор разделял два ряда кабин, по семь в каждом; с обоих концов соединялся он с перпендикулярными коридорами, а те вели на шедшую вокруг всего верхнего уровня «обзорную площадку» – узкий балкон, с которого можно было заглядывать прямо в облачные бездны. Обзорную площадку защищала густая сетка из ликотовой плетенки, натянутая от края деревянного пола до зеленого подбрюшья свиньи – через ячейки размером с ладонь не выпал бы и ребенок.

На балкон можно было выйти и непосредственно из кабин, каждая обладала двумя дверьми, одна напротив другой: одна отворялась в центральный коридор, «позвоночник» свиньи, другая же – наружу. По обеим сторонам внешней двери находились узкие окошки, обычно запотевшие. Но в миг, когда случилось убийство, сквозь них и так никто не смотрел.

Господин Бербелек, вместе с Портэ и Антоном, занимал кабины θ—I, первые от носа по правому борту. Две следующие, К—Λ, заняли Алитэ и Авель. Эстле Амитаче со своей невольницей Завией расположились в кабинах A – B, по левому борту, напротив кабин Иеронима. Имхет Зайдар выбрал правую кормовую кабину Ξ.

Следует представить и остальных пассажиров «Аль-Хавиджи». Господин Бербелек впервые встретил их на обеде 22 Априлиса. Был это как раз Dies Martis, и подали мясо с кровью, запах горячей свинины наполнил кормовую столовую. Капитан Азуз Вавзар поднял тост за счастливое путешествие.

– Благоприятных ветров! – ответил Вукатюш, готский купец (кабина Е).

Демиургос метео, неразговорчивый юноша негрской морфы, лишь склонил голову. На почетном месте справа от капитана сидела эстле Амитаче. Это изначально не обсуждалось, хватило единственного движения ее веера, блеска изумрудного глазка змеиного браслета; теперь она лишь приподымала бровь, и Вавзар замолкал на полуслове. Господин Бербелек сидел от капитана по левую руку. Дальше усадили семью Треттов, Гайла и Анну с троицей детей (кабины Γ—Δ); по замечанию, что Гайл обронил над жарким, господин Бербелек сделал вывод, что они направляются в Александрию на свадьбу родственницы. Напротив Треттов, справа от Шулимы, посадили Алитэ и Авеля, как-никак аристократов.

В первый день «Аль-Хавиджа» часто меняла аллеи ветров, они поднимались и вновь снижались, пневматоры работали на полном пару, наполняя ликотовые крылья ветряков, а в дополнение ко всем прочим дурным ощущениям, через весь аэростат пробегала непрестанная легкая дрожь, то быстрее, то медленнее, волнами – и Алитэ укачало уже в первый час. На обед она пришла, но не ела ничего; Авель поддразнивал ее, с ухмылкой пожирая куски красного мяса. Алитэ, слегка побледневшая, обмахивалась веером столь интенсивно, что, казалось, вывихнет запястье. Чтобы хоть как-то отвлечься, она завязала оживленную беседу с соседом. Был это Забахай, один из трех вавилонян (кабины Z, H, N), молодых гвардейцев Семипалого, что возвращались домой через Эгипет. Двоих других звали Урч и Кистей или Гистей – этого последнего было непросто понять, он заикался и шепелявил, нервно притом трясясь. Друзья поясняли, что всё – из-за неудачного удара по голове, который юноша получил недавно, в кабацкой драке; морфа Навуходоносора должна была помочь ему оклематься. Тем временем уже проявились первые признаки утраты Формы: у Гистея начали расти волосы на веках и на ладонях, из хрящика левого уха торчал ноготь, а кожа на предплечьях сменила цвет, покрывшись фиолетовыми пятнами. Якобы он не мог спать иначе как стоя, а во сне грыз дерево, полки и кресла. Во время еды все посматривали на него с подозрением. Последним пассажиром (кабина М) была родовитая неургийка среднего возраста, регулярно, каждые несколько месяцев, путешествовавшая в Александрийскую Библиотеку от Воденбургской Академии (как сказал капитан). Одевалась она в мужские шальвары, руки же ее покрывали нордские татуировки. Во время первого обеда она быстро упилась красным вином. Заснула, громко храпя. Шулима щелкнула веером, и Вавзар, дергая себя за бороду, вызвал двух дулосов, и те чуть ли не силой уволокли упирающуюся неургийку в ее кабину. Господин Бербелек в тот раз так и не узнал ее имени. – Напиваясь, – процитировал классика Ихмет Зайдар, когда за дулосами затворились двери, – человек добровольно идет в рабство. – А во-вот у меня все-всегда была кре-е-епкая го-голова, – сказал Кистей. – Разговаривали на окском и греческом. Господин Бербелек ел в молчании. Никто не обращал на него внимания.

19
{"b":"205804","o":1}