ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Улица шла под уклон, и толстяк заскользил вниз в ручейках талой воды.

– Помогите! – завопил он. – Меня несет к реке! Ярослав и Ботуслав заржали, как кони. Пытаясь ухватиться

за молотящие по воздуху руки товарища, они поехали вниз вслед за ним.

– Ротос! – выдохнул один из них, заметив меня. – Zastavte! – Но источник их неприятностей, казалось, наслаждался своим путешествием, весело выспрашивая дорогу у прохожих:

– Jak sе dostanu кMostecka ?

Заметив, что я их не понимаю, один из братьев взмолился на немецком:

– Помоги же! Хватай моего брата. Так мы его остановим.

Я, как всегда, пытался сохранить лицо и не хотел вмешиваться: пусть эти пьяницы съедут хоть к самой реке – мне-то что задело? Но падение разогрело мне кровь: в жизни так мало радостей, и тело само жаждало взбодриться весельем. Поэтому я прыгнул – уронив манишку в талую грязь – и уцепился за ремень Ботуслава.

– Guten Abend, – сказал Любош Храбал, словно приветствуя нового попутчика. – А не начать ли мне брать плату с пассажиров.

Мой вес, хоть и не очень большой, сработал как тормозной противовес; наша куча мала замерла. Храбал вздохнул почти с сожалением и, прикрыв свои поросячьи глазки, принялся ждать, пока кто-то не поставит его на ноги. Естественно, я тоже присоединился к этой спасательной операции… и за это содействие был принят в пьяную компанию.

– Давай, – сказал Храбал. – Ужрись с нами в зюзю. Первый раз – за мой счет. Все равно в твой маленький животик много не влезет.

Мы пили и гуляли в «Золотой клецке» на Мостовой улице. Любош Храбал оказался самым речистым из всей компании. Король плевков и опилок, он сидел и разглагольствовал на всякие непристойные темы, а Мушеки ржали, как кони, и пили, как сапожники. Их трудно было различить с первого взгляда. Оба носили острые бородки; у обоих были курчавые, распущенные волосы, которые они постоянно зачесывали за уши своими костлявыми пальцами. Потом я узнал, что Бо-туслав почти всегда молчит, а Ярослав может иной раз достичь впечатляющих высот в красноречии, но только когда молчит Храбал. Когда они улыбались, я заметил, что у Ярослава на верхней челюсти – четыре зуба, а у Ботуслава – всего три.

– Мы все – жулики, – сказал Храбал, сотрясаясь от хохота. – Ja, ja. Я уже двадцать лет ein Gross Lump.

– Нет, нет, – запротестовал я, – ничего подобного.

– Он имеет в виду пройдоху, а не свинью, – объяснил, перекрикивая шум, Ярослав; все-таки мой немецкий был далек от совершенства.

– Ага, выдающимся мошенником. А, как тебе, счастливчик? Мы все трое живем своей хитростью – и живем очень даже неплохо, если спросить моего друга (он постучал себя по брюху). – Ботуслав, и Ярослав, и я сам, Любош Храбал из Чешски Крумлова, обладаем прирожденным даром очищать карманы глупцов! Можем сманить кольцо с дамского пальца!

Я раскачивался на краю стола и пил из магической кружки, которая, казалось, с каждым глотком наполнялась вновь. Ботуслав и Ярослав усадили к себе на колени молодую служанку, поделив между собой ее аппетитный зад. Я вдыхал ее сладкий аромат, поглядывая на неглубокую ложбинку груди; чешский соблазн. Я уже был готов поделиться со своими новыми друзьями волшебными свойствами моего сосуда, когда подошла хозяйка и вновь наполнила мою кружку из двух объемистых кувшинов. Храбал с восхищением разглядывал мощные руки этой женщины и пышную грудь, распирающую корсет.

– Какова силища, а? Представьте энергию этой женщины. У нее между ног можно и умереть.

– Ужасная картина, – скривив лицо, заявил Ярослав. – Любош и Зденка наседают друг на друга, как медведи.

– Две горы, – подхватил Храбал, – столкнувшиеся друг с другом.

– Огромный тоннель и малюсенький путешественник.

Близнецы прыснули и принялись качать служанку на коленях. Я не исключал, что Храбал может убить за подобное оскорбление; но он тоже выл и рыдал от смеха и лишь мазнул Ботуслава по щеке, как если бы убил комара. Служанка на коленях у братьев пыталась разделить их веселье, хотя, как я понял, немецкого она не знала. Это была блондинка, без сомнения, симпатичная и при свете дня, но в полутемной таверне она была воплощением прекрасного. Я зачарованно смотрел, как она приоткрыла ротик, готовая рассмеяться, – на эту розовую щелочку, на круглый язычок и жемчужные зубки. Меня кружило от выпитого, как лодку во время шторма (хотя тело оставалось неподвижным), и я старался поверить в искренность ее ответного взгляда.

– Еще четырнадцати нет, – жарко прошептал мне на ухо Храбал. – Мед с молоком. Ты ей нравишься – смотри-ка.

Привстав на подкашивающихся ногах, я поклонился и спросил, как ее зовут. В глазах Мушеков заплясали насмешливые искорки. Девушка была накрашена: лицо напудрено, щеки нарумянены, верхние веки подведены голубыми тенями. Я еще раз попробовал проявить вежливость, выдавил:

– Tesi mе, – и поймал себя на том, что пялюсь на ее грудь. Выпитое пиво отягощало живот, мне на шею как будто навесили мельничный жернов, и я не мог подняться даже из приличия.

Ярослав ухватил двумя пальцами подбородок девушки, притянул ее голову к себе и что-то прошептал ей по-чешски. Явно возникли какие-то возражения; девушка вспыхнула (это было заметно даже под пудрой) и приоткрыла ротик.

– Ну же, – настаивал Ярослав. Служанка попыталась встать, ее лицо скрыли льняные локоны; но близнецы ухватили ее за широкую фланелевую юбку. Они успокаивали ее, ободряюще улыбаясь. Потянули ее назад и вновь усадили к себе на колени. Ботуслав или Ярослав (я уже не понимал, кто из них – кто) положил на стол перед девушкой монету – золотой дукат, не меньше. Ее глаза широко распахнулись и превратились в пронзительные синие сферы нужды.

Любош Храбал приподнял свою необъятную ягодицу, чтобы выпустить громоподобный пук.

– Смотрите, – сказал он.

Мы все наблюдали за лицом служанки, рассматривавшей дукат. Она подпрыгивала вверх-вниз – это близнецы, забавляясь, перекатывали ее с ягодицы на ягодицу. В табачном дыму шумной таверны пробился утробный стон. Звук становился все громче и явственней; он превратился в мучительный, монотонный рев. Ярослав и Ботуслав перекидывались девушкой, словно мячиком. У нее растрепались волосы, маленькие груди выбились из-под корсажа. Я так и не понял, улыбалась она или хмурилась.

– У-ух! – кричали братья, и Храбал добавлял свой скрипучий бас. – У-ух!

С быстротой лягушки, охотящейся на муху (розовая молния руки, накрывающей тусклый кругляш), девушка схватила монету. Кажется, Мушеки даже обрадовались потере дуката. Я тоже смеялся, тоже аплодировал – правда, не попадал ладонью по ладони и чуть не вывихнул мизинец.

– Когда закончишь, – сказал Любош Храбал, – мы будем ждать тебя здесь. Не забудь. И не забудь найти нас.

Девушка взяла меня за руку; ее ладонь была холодной и влажной, а кончики пальцев казались слегка мозолистыми. Я покорно последовал за ней по лабиринту столов, и в конце концов – мы в жаркой и пламенной, как преисподняя, кухне. Кошка лакала молоко из блюдца прямо на столе. Рыжебородый голый по пояс детина жарил на вертеле поросенка. Я почувствовал дурноту, как осужденный, которого ведут на эшафот по анфиладе незнакомых комнат.

Перед двумя одинаковыми дверьми девушка остановилась, да так резко, что я уперся припухлостью у себя в паху ей в крестец. Она колебалась и нервно мяла пальцы.

– Do leva! – крикнул нам поросячий палач. У него был резкий, сиплый от серы голос. – Pet minuty, Ruzena. – Она недовольно рванулась к «неправильной» двери. – Tamten! – крикнул повар. – Tamten – do leva! – Девушка разозлилась. Она распахнула левую дверь и втащила меня внутрь.

В сужающемся луче света я успел разглядеть деревянные ступеньки, ковер, как будто присыпанный перхотью, и Руже-ну, прячущую дукат себе в рот.

Потом она закрыла дверь. Я тяжело, жарко дышал, как собака у натопленной печи, а невидимые руки расстегивали мне штаны. Ружена заставила меня подняться на несколько ступеней, я ощутил ее дыхание у себя на животе. Она нетерпеливо подобрала юбки, и я улегся рядом. Наше соитие происходило в бессловесной тьме: два тела, прилепившиеся друг к другу, как слизни в погребе. Я был зажат сырыми подушками, вес ее тела придавливал меня к стертым ступеням. Ружена водила моими руками себе по грудям, небрежно выбившимся из-под корсета, пыхтела и стонала. Скорее смущенный, чем возбужденный, я чувствовал боль в паху от желания помочиться и одновременно неловко мял холодные пуговки плоти. Дважды Ружена яростно выгибалась и потом втягивала меня обратно, а я извинялся, шмыгал носом и искал губами ее запечатанные

27
{"b":"20833","o":1}