ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Осеберг засмеялся.

— Ревнует? Он рад. Сам мне сказал. Во всяком случае она не в его вкусе. — Лицо его омрачилось. — Но это ужасно: я вижусь с Бритис, только когда мамы нет поблизости.

Осеберг любит Эгила. Каковы бы ни были его манеры, у Осеберга доброе сердце.

Бритис с удовольствием рассказала Ароне, каково жить с он-чужаком.

— Приятно! Как сестра-подруга, только лучше. О, конечно, у Осеберга бывают странности, — призналась она. — Она ужасно расстраивается из-за того, что я должна буду ходить к фальконерам. Она просила меня больше этого не делать. Но мне сейчас это и не нужно! — Она хихикнула, наклонила голову и посмотрела застенчиво. — Делать детей таким образом гораздо приятней. Ты должна сама попробовать. — Бритис немного подумала. — Осеберг хочет, чтобы я делала всю работу по дому, а она сама работает снаружи, но она такая сильная и так много успевает, что это только справедливо. — Она поджала губы. — Но Осеберг не приходит ко мне, пока не убедится, что ее ужасная старая мать не умрет с голоду и не замерзнет. Я считаю это справедливым: она все-таки ее мать.

Неужели в Эгиле есть нечто такое, чего она, Арона не видит? Она нанесла еще один визит. Отправилась на новую ферму, которую дали матери Эгила в обмен на котел. Госпожа Элизабет, подоткнув юбку и обвязав волосы шарфом, работала мотыгой в поле. Эгил пообещал ей: «Ты не будешь работать на земле, мама. Я всё сделаю». И убежал в Дом Записей, оставив ее с фермой которую она не хотела, и со всей работой, которую здесь нужно выполнять. Он лжец, хулиган и безнадежно избалован. Арона нерешительно постояла на дороге потом окликнула хозяйку.

— Знаешь, он ведь у меня старший, — говорила госпожа Элизабет. Они сидели на крыльце и пили травяной чай. — До сих пор я одна не могу заработать на жизнь. Наверно, я его слишком избаловала. Но у него не было ни дяди, ни старшего брата, чтобы поставить его на место. И, конечно, он был наследником пекарни Харальда. — Она взглядом спрашивала, что именно и почему интересует Арону.

Арона, которая сама была старшей в большой семы и всегда выделялась среди других девочек, кивнула Госпожа Элизабет, плохо владеющая языком деревни так же мудра, как старейшие.

— А почему ты разрешаешь ему говорить за тебя? — спросила она. — Разрешаешь указывать тебе, что делать, и соглашаешься на то, чего не хочешь? Ты его мать, а он все еще девушка! Почему он иногда действует как хулиган, а потом становится мягким и нежным? Почему он считает, что госпожа Нориэль может поступать, как фальконер? И почему он всегда считает, что только он прав?

Элизабет покачала головой и негромко рассмеялась.

— Ты не знакома с матерью его отца. Норин была такой же несгибаемой, как Хуана, но умнее и очень хорошо говорила… когда это ей было нужно. Эгил похож на нее, и пока она была жива, он был ее любимцем. В этом-то и беда.

Тут на пороге показалась Хуана, дочь Гунтира, и презрительно хмыкнула. Госпожа Элизабет покачала головой.

— Я ведь не могла допустить, чтобы она умерла с голоду.

Арона слышала, что Хуана, дочь Гунтира, поселилась в одном из домов посещения, работала там в огороде и жила тем, что могла занять у изголодавшихся жительниц деревни и родственников. «Так ей и надо», — думала Арона, вспоминая, какое лицо в тот день было у госпожи Нориэль. Но Осеберг, дитя Моргата, не должен разрываться между своей матерью и ее недругами.

Эгил открыто восхищался глупостью Хуаны и спел Ароне несколько баллад, в которых рассказывалось о женщинах, предпочитавших смерть «бесчестью». Бесчестье — это когда их заставляли заводить ребенка против желания. Спросив его, какое отношение это имеет к предложению дружбы госпожи Нориэль, Арона выслушала его ответ с растущим изумлением.

— Эгил! Это противоречие в терминах! К тому же даже если бы тетя Нориэль была способна сделать такое, она никогда бы не сделала.

«Госпожа Элизабет слишком добра, и это делает ее легкой добычей», — с опустившимся сердцем подумала Арона.

Волшебница отказалась разговаривать с Эгилом. Она сказала, что это связано с тайной сознания, а ее нельзя нарушать, если жизни не грозит опасность. Арона прикусила губу, думая о ней. Может ли помочь ей госпожа волшебница? Жители деревни и так косо на нее посматривают и делают за спиной знаки «убереги меня от фальконера», когда она проходит. Не хотят навлекать на себя неудачу.

— Меня винят в Повороте, — объяснила волшебница Ароне, когда та спросила ее об этом.

— Но ты спасла нас от худшего, — возразила Арона, вспоминая ужасную ночь в пещере.

— Но люди помнят, что мы начали Поворот, — мягко добавила волшебница. — И если у меня была возможность спасти их от худшего, почему я вообще не предотвратила ужасы этой зимы? Это старая, старая история, девочка. Но я передам твои сомнения относительно Эгила старейшим.

Арона покачала головой.

— Слишком быстро после последнего собрания. Я от всех слышу, что они не хотят больше ссор. А Эгил ведет себя прекрасно на виду у старух, — с горечью вздохнула она. — Госпожа Марис не хочет слышать о нем ничего дурного.

Ароне показалось, что в воздухе повисло слово «сенильная», но никто не решался произнести его вслух. Она ушла из дома волшебницы и отправилась к госпоже Марис.

Хранительница лежала в постели, кашляла и дышала со свистом.

— Эгил! — закричала Арона. Ответа не было. Арона побежала за целительницей.

Пришли госпожа Флори и ее ученица Ханна, дочь Элизабет. Целительница приложила ухо к груди больной старухи и попросила ее покашлять. В это время в комнату вошел Эгил. Лицо Ханны осветилось.

— Эгил! — воскликнула она.

Эгил подхватил свою младшую сестру и поднял.

— Здравствуй, яблочный цвет, — весело приветствовал он девочку и опустил ее. — Что с хранительницей? — поинтересовался он непосредственно у госпожи Флори, как будто ни Ароны, ни Ханны здесь нет.

Госпожа Флори покачала головой.

— У нее легочная лихорадка. Я сделаю настой от кашля. Держите ее в тепле и давайте побольше пить.

— Ты слышала, Арона? — спросил Эгил. — Я буду в комнате для записей. — И он ушел.

Госпожа Флори подняла брови, но ничего не сказала.

В доме не оказалось меда. Нахмурившись, Арона собрала кое-что из украшений, чтобы поменяться с Олвит, пасечницей. Эгил высунул голову из комнаты записей и предложил браслет, который подарила ему Даранн, хозяйка мулов. Благородно с его стороны! Но почему он пишет, когда должен ухаживать за больной хозяйкой? Друг, хулиган, хулиган, друг. Да кто он такой, этот Эгил, дочь Элизабет?

Пасечница смогла дать совсем немного меда: Бритис, ее помощница, беременна и тоже нуждается в нем. Часовые на утесе крикнули перепелом, и Арона решилась на последнее, отчаянное средство. Она попросит брата Джомми дать совет ей и старейшим в отношении Эгила.

Первый мальчик, выросший в женской деревне, Джомми, был хромым от рождения. Больных и калек девочек акушерка сразу после родов предавала милости Джонкары, по согласию их матерей. Но Джомми был мальчиком, а калеки-мальчики принадлежат фальконерам, которые тоже отдают их Джонкаре. У матери Джомми, которая уже выходила за пределы детородного возраста, живых дочерей не было, и она поклялась, что сохранит его и вырастит как девушку.

Тем, кто говорил, что самец в деревне — все равно что волк в овечьем стаде, его мать Эйна отвечала:

— Собаки — дочери волков, но мы берем новорожденных щенят и выращиваем их как членов своей семьи, и мы им рады.

Госпожа Марис, тогда еще молодая, высказалась за Джомми.

— Первую женщину, которая взяла волчонка, обвинили в том, что она приносит опасность себе и всей деревне, — рассуждала она. — Первым женщинам, которые изготовили себе копья и ножи для защиты от диких зверей, говорили, что они навлекут на себя гнев фальконеров, и те всех перебьют. Первая женщина, которая осмелилась отправиться на поиски металла, была едва не объявлена вне закона, а у первой, которая построила себе дом, его едва не сожгли ее сестры из страха перед фальконерами. А как бы мы жили без того, чего они достигли?

27
{"b":"20874","o":1}