ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Тайна тринадцати апостолов
Микробы? Мама, без паники, или Как сформировать ребенку крепкий иммунитет
Рой
Первому игроку приготовиться
Бортовой
Жестокая красотка
Профиль без фото
Богиня по выбору
Уроки соблазнения в… автобусе

– Вылечили мы вас.

– Дай вам за это господь, – пробормотала она, потом помолчала, только слезы капали в такт ее тоске, и сказала с трудом: – Одна надежда – Олень Семи Полей. Поймался бы он поскорее, чтобы к сыночку моему возвратился ум.

Уперто Текун отвел взор от матери и стал глядеть на горящие сосновые ветки, чье пламя освещало мертвеца. Он не хотел, чтобы мать – хрупкая охапка кукурузных листьев, обернутая в черные тряпки и увенчанная сединою, – прочла в его глазах про оленя.

Тут в дверь тихо заглянула женщина. Они заметили ее, когда она, согнувшись, ставила на пол корзину, сняв ее с головы.

– Как живешь, кума? Как вы, сеньор Уперто?

– Сами видите. А ваши как?

– Тоже беды у нас. Где дети, там и хворобы – то один заболеет, то другой. А я вам картошечки для супа принесла.

– Дай вам за это бог. А как наш кум?

– Какой уж день не встает. Нога распухла, все не вылечится.

– У Гауденсио пухла, ходить не мог. Тут после бога один скипидар поможет и горячая зола.

– Говорили мне, вчера прикладывала, растирала – и ничего. Не всем лекарства помогают.

– Еще одно есть. Вы разогрейте соли на тихом огне и с сальцем намешайте.

– Это я не знала, кума.

– Поможет, вы мне скажите. Бедный кум, такой был здоровый.

– Я вам цветок исоте принесла.

– Дай вам бог. Он и красивый, и соус из него хорош. А вы присядьте с нами, посидите.

Сидя на трех чурбачках, они глядели втроем на мертвого лекаря. В комнате было темно, плясали отблески пламени, и лекарь то появлялся, то исчезал, как будто его носило в бурю по волнам. Все долго молчали, словно в тишине они были ближе к покойнику.

– Калистро к дереву привязанный, – сказала мать.

– Я проходила, видела. Смотришь на него – сердце разрывается. Муж говорит, еще вчера сказал: Олений Глаз его вылечит. Муж такое видел. Это, говорит, дело верное. Сеньор Калистро в разум вернется.

– Вот и мы тут толковали, когда вы пришли. Олений Глаз – это камень. Проведешь им по голове, разум и возвратится.

– Надо по вискам водить, как будто листья с маиса обираешь, и под голову класть хорошо.

– Где же у оленя этот камень? – спросил Руперто Текун, которого звали Уперто. Он сидел и молчал, как его и не было, чтобы женщины не догадались, что он пойдет и посмотрит, не выблевал ли чудотворного камня Олень Семи Полей.

– Оленя, когда подстрелят, он камень и выплюнет. Верно я говорю, кума? – сказала мать, вынимая из кармана передника пригоршню сигар и угощая гостью.

– Да, так я слышала. Умирает и выплюнет, будто душа его камнем обернулась. Маленький, как плод койоля, когда его высосешь.

– А я, кума, и не знала, какой он с виду, ведать не ведала.

– Значит, провести им по голове, к человеку разум вернется, – проговорил Уперто. Он видел взором воображения убитого братом оленя в темных далеких зарослях, а взором глаз – мертвого лекаря, лежащего рядом, на полу. Ему было так трудно представить, что лекарь и олень – одно и то же, что он хватался за голову, пугаясь, не уйдет ли от него разум. Этот мертвец – олень, тот олень – человек. Оленем он любил олених и плодил оленят, оленьих детей. Его ноздри чуяли запах олених с синеватой, теплой, как лето, шкуркой, пугливых, дрожащих, не знающих прочной любви. Человеком он когда-то давно любил и ловил женщин и плодил человеческих детей, которые часто смеются, а защититься могут лишь слезами. Кого же он больше любил – олених или женщин?

Пришли и другие гости. Столетний старик спросил, как сеньора Яка и как мальчики, хотя мальчики эти давно были почтенными отцами семейств. Во дворике кружил у дерева безумный. Ступал он тяжело, зарывая ступни в землю, словно тащил на спине ствол.

Другие братья Текун – Росо и Андрее – беседовали у ограды, сидя на корточках, оба в шляпах и с обнаженными мачете в руке.

– Закурить нету, Андрее?

Андрее перестал срезать стебли вокруг себя, положил мачете и вынул пригоршню больших, как палки, сигар из маисовых листьев.

– Такие хороши?

– А то нет! Огонька дай. – Сейчас. И сам покурю.

Андрее Текун сунул в рот сигару, вынул трут, похожий на свернувшуюся змеей шкурку апельсина, и стал высекать кремнем искры. Наконец трут затлелся, и они закурили.

Андрее Текун снова взял мачете и принялся срезать верхушки трав. Сигары светились в темноте, как глаза лесных зверей.

– Вот что, Росо, – сказал Андрее, орудуя мачете. – Лекаря не Калистро убил. У него за ухом след от пули, а у Калистро ружья не было.

– Я сам заметил, у него из-за уха кровь текла, а не догадался.

– Воюем, значит. Нам воевать и воевать. А защищаться нечем. Вот вспомнишь мое слово: всех по одному перетравят. Как умер касик Илом, так и бьют нас. Одолел его этот гад, полковник Годой.

– Истинно, гад! Его только пуля исправит, дал бы нам бог его убить!

– Довел он нас…

– А мы хороши, все терпим.

– Что ж, воевать так воевать. В Писигуилито многие не верят, что Гаспар Илом по реке отправился на тот свет. Он как рыба плавал. Выплыл, где этим его не достать, и спрятался.

– Себя утешают, надеются. Что хочется людям, то и думают. Жаль, только было не так. Утонул Гаспар. Плавать он умел, верно говоришь, как рыба, только людей у него перебили, измолотили в куски, он и загоревал. Что говорить, он им вожак, вот и подумал он – надо ему с ними быть, с мертвыми. И в реку бросился, будто камень, а не человек. От гадов от этих ушел. Он когда плавал, сперва был как туча, потом как птица, потом – одна тень по воде.

Братья Текун замолчали. В тишине в такт дыханию свистели мачете. Братья играючи срезали высокую траву.

– Касик одолел бы этого полковника, если б тот его людей не убил, – сказал Росо, как бы подводя итог беседе и выплевывая при этом табачинку, прилипшую к языку.

– Это верно, – подтвердил Андрее, уже не так рьяно махавший мачете. – В том и война, чтоб с людьми биться, а не травить их, как псов. Его отравили и нас перебьют, как вот лекаря: пулю пустят, и лежи, тела не найдут. Плохо, когда ружей нету. Уснешь живой, а не знаешь, проснешься ли; проснешься – не знаешь, уснешь ли. А землю расчищают, сеют маис. От бедности все. Очень мы бедные. Хоть бы их маисом перетравило.

Всей семье становилось как-то легче, когда безумный переставал ходить туда-сюда. Все жалели его. Он останавливался надолго под зелеными ушами, которые теребил ветер, и нюхал ствол, с трудом выговаривая слова. Челюсти у него сводило, язык был шершавый, как лист лореко, лицо – изборожденное безумием, как поле, глаза широко открыты.

– Красная луна! Красная луна! Я лесной зверек, лесной зверек! Огонь, огонь, огонь… кровяная тьма, медовая тьма… темно, темно, темно!

…Хлоп, хлоп, хлоп – хлопал Гауденсио Текун убитого оленя. Хлоп, хлоп – то тут хлопнет, то там.

Он шлепал его, щекотал, щипал.

Олень не встает, разленился, и Гауденсио, притомившись, идет к реке, набрать воды. Он набирает в шляпу и сбрызгивает изо рта голову, глаза и ноги оленя.

– Может, оживет!

Деревья наклоняются друг к другу, с них взлетают птицы, и Гауденсио понимает, что скоро взойдет месяц. Так и есть, вот он, золотая картофельная кожурка.

Оленя не пробуждает и вода, и Гауденсио, отчаявшись, бьет его по загривку, по брюху и по шее.

Пролетают ночные птицы, вороны и козодои, разрезая воздух, словно юла или лезвие мачете.

Спрыснув и побив оленя, Гауденсио обворачивает ноги, руки и голову лиловыми листьями тростника и весь в листьях пляшет вокруг зверя, пугает его.

– Беги! – кричит он танцуя. – Беги, олень, беги!

– Беги! – кричит он танцуя. – Беги на семь полей. Помню, там, далеко… Я не родился, отец не родился, дед мой не родился, а я помню, что было со светляками-колдунами, когда умываюсь дождевой водой. Спасайся, олень, беги, у тебя три светляка на загривке! Не зря тебя зовут кровяною тьмой… не зря тебя зовут тьмой медовой, рога у тебя как мед, а сам ты, олень, горек.

Он скачет верхом на тростине, и она, на манер хвоста, торчит У него сзади. Весь в лиловых листьях пляшет Гауденсио Текун, пока не падает от усталости рядом с убитым оленем.

11
{"b":"2089","o":1}