ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И теперь Дуня зашептала сама:

– А бить меня не будешь? И напиваться пьяным, как свинья, не будешь?

– Я тебя, Дуня, никогда не обижу, – огорчённо вздохнул Илья. – Я и так пью только по праздникам. И, может, пойду на войну, а ты солдаткой останешься.

Он взял невесту за руку, провёл по руке пальцами вверх, испытывая, насколько у неё крепкие мускулы. Точно так же ощупал он икры и бедра, и они были настолько хорошими, что он подумал: «Мамаша будет довольна, как только я ей скажу, что глаза у неё видят, уши слышат, мускулы, как жгуты».

И едва слышным шёпотом, гладя её открытые голени, он сказал Дуне:

– А калоши я тебе куплю, чтобы ты знала, что для тебя ничего не пожалею.

Дуня впилась в него, как пиявка, и Илья вдруг почувствовал, что воротник его чёрной рубашки неожиданно стал тесен и душит его. В это время мать быстро открыла двери.

– Пойдём, ничего из этого не выйдет. Сто рублей хотят на водку! Калоши им обещала, пятьдесят рублей на пропитье, да их, проклятых, не накормишь. В другом месте тебе найду жену.

А за нею хозяйка кричала Дуне:

– Лучше я тебя утоплю, чем пущу в такую семью. Придут за дочерью, а вместе с ней хотят унести весь дом. Такому жениху невеста должна бы зубы повыбивать.

И снова вышли, снова запрягли, сели в тарантас и уехали. Через минут десять снова тарантас вернулся во двор, и из него соскочил отец Ильи.

– Трофим Иванович, восемьдесят рублей на водку дам. Подумай и отвечай. Хороший товар продашь, никогда во всю свою жизнь так выгодно не продавал. Восемьдесят, а я сам пить много не буду. Ну, смотри, чтобы мы не уехали домой понапрасну.

– Ну, будь божья воля! – вздохнул на это крестьянин и вошёл в хату.

Другие за ним. Трофим Иванович снял со стены икону, Дуня и Илья стали на колени, и Трофим первый благословил их иконой, подавая другим, чтобы они последовали его примеру. Затем ужинали.

Дуня была невестой, свадьбу назначили через три недели, и Швейк, когда они шли в свою берлогу спать, сказал Мареку со вздохом и большой завистью:

– Эти молодые будут счастливы. Они их благословили той самой иконой, которой старая колдунья исцелила свинью. У них он, этот святой, от всех болезней.

Ещё неделю они были в поле, молотили ячмень, возили сено, и только в воскресенье приехали домой. Трофим Иванович оставил Звержину дома починять плуги и телеги, а с Мареком, Швейком и дочерьми работал в поле; там они варили кашу; спали на дерюгах под телегами. Жених Илья только изредка приезжал на лошади к Дуне, говорил с нею, помогал ей переворачивать солому и опять уезжал.

Дуня со дня, когда поклонилась в ноги родителям Ильи, повеселела. Чаще, чем раньше, лазила в карман, доставала осколок зеркала и пудрила лицо, словно она цвела сознанием, что стала невестой. А когда ночью Трофим Иванович начинал храпеть, она, как ящерица, подползала к Мареку, спавшему с краю, прижималась к нему, согревая его своим горячим телом, и шептала:

– Только потихоньку. Ну, вот видишь: мальчик научился не спать и ждёт, пока его Дуня приласкает.

Уже покосы давно кончились. Часть поля уже вспахали, вечера начались долгие, и тут Швейк сделал открытие, что их меню можно было бы превосходно улучшить. На пастбище вырастало огромное количество шампиньонов, в полдень они их собирали, а вечером за сараем Швейк их жарил. Яйца они тоже доставали, а сало Звержина воровал из кладовки, когда хозяйки не было дома. Ужин за общим столом они дополняли особым блюдом из грибов. Однажды хозяин пришёл посмотреть, что такое Швейк греет у огня, но, увидя нарезанные шампиньоны, сплюнул:

– Отчего ты не возьмёшь больше хлеба или каши? Как это вы такую погань едите?

– Я, ребята, жду, – говорил Швейк, – что у них будет на этой свадьбе! Хозяйка рассказывала, что зарежут свинью, купят барана, пироги с мясом будут делать, десять фунтов селёдки, говорят, привезут. Это все для них хорошая еда, а шампиньоны, которые у нас едят только аристократы – от Липперта, он говорит – гадость. А сам не подумает, что люди должны питаться по-всякому и что каждая мелочь для них может быть полезна. Я вот знал одного по фамилии Кноблих, он был медиком, очень бедным студентом. Давал уроки в богатых семьях, чтобы заработать себе на пропитание, но дела у него шли плохо. Переселился он в Подскали в один старый дом, где было много тараканов. И когда приходил ночью домой, всегда приносил что-нибудь тараканам, как самый верный их приятель. Так вот его один раз пригласили в гости к одному окончившему курс студенту. Студент, значит, устроил большой вечер в одном ресторане, и на этот-то вечер его и пригласил.

Ну, сидит он и ест, как остальные, хлебая ложкой из тарелки в то время, как официанты все это разносят. А потом вдруг он чувствует, что по шее у него что-то ползёт; хватает руками, и в это время с воротника у него прыгает таракан и падает прямо навзничь в соус, в тарелку, и только подрыгивает ножками. Кноблих испугался и побледнел от страха: не видел ли кто, – вот бы был позор! Но никто не видел, кроме старшего официанта, который в этом самом ресторане следил за порядком. Тот, заметив, как Кноблих привскочил над тарелкой, сейчас же подошёл посмотреть, что случилось. И видит: в соусе, ныряя, плавает таракан. Официант побледнел, схватил тарелку и сказал: «Извините».

И убежал с тараканом на кухню. Через некоторое время он принёс новую тарелку, поставил её на стол и шепчет этому Кноблиху: «Будьте любезны на минутку выйти*.

Официант стал перед Кноблихом на колени и начал просить: «Сударь, пощадите меня, у меня жена и четверо детей. Я не знаю, как эта тварь могла попасть туда живой, ведь у нас все процеживается». И он дал Кноблиху сто крон. «Если у вас не будет денег, приходите, я ведь знаю, что значит быть бедным студентом. А вы, видно, человек небогатый».

Кноблих после этого начал покупать своим тараканам к ужину пильзенское пиво, венгерскую колбасу, а летом огурцы. Он их иначе и не называл, как «благодетели мои», и каждый день он ловил одного таракана и носил с собой в кармане в коробочке из-под спичек. Он ходил обедать и ужинать в самые лучшие рестораны с французской кухней и всегда, когда съедал один ужин, заказывал себе другой и в него, как бы закуривая сигару, бросал таракана, но так, чтобы никто не заметил. Так он, скажу вам, так потолстел, что весил полтораста кило, выучился на доктора, на Вршовицах купил дом, и теперь у него два автомобиля. А теперь он, негодяй, не терпит в своём доме тараканов, и, как только они заведутся, он их сейчас же уничтожает. В кухне у него постоянно живут два ежа. Кухарка как-то раз наступила на одного, и он должен был её лечить за свой счёт.

– Да, эту свадьбу я жду с нетерпением, – сказал, зевая, Марек.

Следующее воскресенье было великим днём в жизни невесты и памятным для Швейка. Свинью зарезали, щетину на ней опалили соломою, освежевали барана, откуда-то привезли водки и спрятали её в кладовой. С самого утра Дуня ходила во всем белом, и в волосах у ней был веночек из золотых листьев с восковыми бутонами.

В полдень должен был совершиться обряд, но уже была половина двенадцатого, а жених ещё не приезжал. Когда Марек спросил у Трофима Ивановича, что с ним случилось, тот ответил:

– Он, наверное, ждёт у церкви. Идите, ребята, вы тоже вперёд.

Затем пришли сваты, родственники с Дуниной стороны. Жених действительно ждал со своими у церкви.

Кончилась обедня. Певчие пели низкими басами: «Господи, помилуй, господи, помилуй». И поп начал венчать. Он надел на голову невесты и жениха большие венцы, дал обоим из чаши выпить вина; пел, водил их вокруг налоя, как медведей, и Илья с Дуней стали муж и жена. А бабы из деревни смотрели, как свекровь Дунина держит платок возле глаз и шептались:

– Смотри ты на неё, на змею подколодную! Ах, голубушка невестушка, не сладко тебе будет жить у ней!

После венчанья гости собрались в доме Трофима. Возле дверей процессию ожидала та же самая старая Марфа, она засыпала молодых шишками хмеля, кусками сахара и зёрнами ячменя и кричала:

31
{"b":"209","o":1}