ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Поняли, ваше высокоблагородие, – хором залаяли пленные, довольные перспективой необычной дороги.

– Возьмите паром, а если кто из здешних будет вам препятствовать, дайте ему по морде. Сразу по морде! – говорил полковник.

Головатенко, гордый тем, что так удачно разрешил сложную проблему, пошёл в сарай за лошадью. Но оттуда уже летела ему навстречу Евгения Васильевна и, заметив его, разразилась истерическим плачем:

– Конь сломал ногу! Лошади дрались копытами, и твоя лошадь моей переломила ногу!

Полковник поспешил к сараю. Его лошадь забилась в угол и дико озиралась, в то время как другая лежала на боку и болезненно ржала. Задняя нога у неё была перебита.

– Ну что же, воля божия, – утешал плачущую любовницу старый полковник. – Они лягались, и вот моя побила твою, а теперь уж ничего не сделаешь. Нужно, чтобы она не мучилась. – И, обнимая левой рукой плачущую женщину за талию, он правой вынул револьвер и, приложив его к уху лошади, выстрелил два раза.

Голова лошади упала, все её туловище содрогнулось и затем вытянулось. Евгения Васильевна наклонилась над нею.

– Ну, сладкая, милая, пойдём, – успокаивал её полковник. – В первом же городе куплю тебе новую. Тут ничего не поделаешь.

Толпа пленных стояла за ними, так как весть о том, что лошадь сломала себе ногу, быстро облетела всех. Среди них нервно и нетерпеливо топтался Смочек, который неожиданно подошёл к полковнику и сказал:

– Ваше высокоблагородие, разрешите нам её съесть. Мы голодны, а такое хорошее мясо жалко бросать.

Полковник в нерешительности пожал плечами. Евгения Васильевна посмотрела в лицо Смочека, на котором по-волчьи горели глаза, и неожиданно, словно она умела читать в его глазах, закричала:

– Он ногу перебил! Лошадь не могла сама сломать себе ногу! Это он сделал, чтобы нажраться! Милый, дай револьвер, убей его!

Она рванулась к Смочеку, вцепилась в его лицо и начала царапать ногтями. Смочек оттолкнул её, а она, выхватив револьвер, висевший на поясе у полковника, вдруг выстрелила. Ударом по зубам кто-то сбил её с ног. Крича изо всех сил, она свалилась на землю, и полковник Головатенко, закрывая ей руками рот, потащил её из сарая.

– Пулю в лоб! Пулю в лоб! Так, как он моей лошади! Милый, дорогой, застрели его!

А в это время бедную лошадь уже обрабатывало двадцать ножей, мелькавших в руках людей, ещё в сто раз более несчастных, чем эта лошадь; но Смочека между ними не было. Евгения Васильевна в него не попала, он убежал. Он сидел в высоких камышах на берегу реки и, грозя кулаком небу, вызывал Бога, чтобы он сошёл вниз посмотреть, что делается на земле, как люди голодают, страдают, исходят кровью.

Евгения Васильевна никак не могла очнуться от обморока. Головатенко решил остаться возле неё, а пленные, из чувства самосохранения, отправились в путь одни. В обед, после предварительного сражения, они овладели паромом и, набив ранцы окровавленными кусками конского мяса, двинулись в путь.

Это была картина, которую можно было наблюдать только во время переселения народов. По воде плыл перегруженный паром, кружившийся в водоворотах течения и ежеминутно садившийся на мель, с которой его сталкивали длинными шестами. А по берегу, обходя лужи, утопая в болотах, тащились кучки оборванцев, подобно волкам, догоняющим сани, застигнутые вьюгой в пути.

Вскоре они обнаружили, что к вербам, растущим по берегу, там и сям привязаны неуклюжие, выдолбленные из стволов мужичьи рыболовные лодки. Как только кому-нибудь удавалось завидеть на горизонте вербу, все пускались к ней взапуски. Те, кто прибегали первыми, занимали лодку и пускались в ней по реке за паромом.

– Ребята, бери все, что попадётся под руку, это военная добыча! – говорили пленные.

Возле одной деревни разгорелась настоящая битва за маленький паром и лодку. Битва была выиграна, лодка сорвана с цепи, в неё сели несколько человек и тоже пустились вниз по реке. В деревне поднялся дикий рёв. Встревоженное население било в набат и выгоняло скотину с криками: «Немцы идут, немцы идут!» Несколько баб вышли на берег с иконами и махали ими против плывущих, чтобы святые разгоняли дьявольское полчище. А когда вечером пленные на лодках и паромах разложили костры из сосновых веток, то встревоженное население стало молиться, чтобы Бог их помиловал в день последнего суда, очевидно, приближающегося, раз по воде плывут уже сами дьяволы.

На вторую ночь они отдохнули в деревне, староста которой оказался настолько разумным, что рекомендовал населению добровольно выдать пленным картошку и хлеб, а сам сел на лошадь и поскакал в Мозырь. Там он сообщил коменданту города, что по воде плывёт вражеский отряд, который отнимает лодки, крадёт гусей, свёртывает головы курам, захватывает кладовые с картошкой.

Комендант, чтобы показать, что он решается задержать неприятеля собственными силами, протелефонировал об этом начальнику бригады, расположившейся в деревнях за Мозырем на отдых.

Получив это донесение, начальник бригады проявил необычайную воинственность, приказал играть тревогу и направился со своей бригадой к берегу реки. Когда при заходе солнца Швейк, плывший на лодке впереди парома, восторгался зарёй, отражавшейся в воде так, словно в неё налили крови, он заметил, что по берегу бегают солдаты, окапываются и забивают колья для колючей проволоки. По мере приближения все уже увидели стоящую на берегу батарею и копошившихся вокруг неё солдат. Когда они приблизились к опасному месту, раздался голос:

– Руки вверх! Сдавайтесь! А то всех перетопим и расстреляем!

– Мне кажется, что я теперь попаду в плен в третий раз, – шепнул Швейк Горжину, подымая руки.

А грозный голос продолжал:

– Направляйте паром к берегу, если кто возьмётся за оружие, прикажу стрелять из всех орудий!

Паромы, отталкиваемые шестами, упиравшимися в дно реки, приблизились к берегу, где их ожидал храбрый генерал. Орудия, все время направляемые по движению лодок, были оставлены; вместо них на пленных направили пулемёты и штыки солдат.

– Сдаётесь? – загремел генерал.

– Сдаёмся! – раздались на берегу испуганные голоса.

– Трое на берег на поруку! – скомандовал генерал, и Швейк, бывший ближе всех, прыгнул на берег.

Затем вылезли пискун и Марек.

– Вы из германской армии? Из какой части? – расспрашивал их грозно генерал. – За вами идут большие силы?

Целый штаб офицеров окружил троих пленных оборванцев, и они живо обменивались между собою замечаниями:

– Посмотрите на шпионов, по воде даже в тыл проникают! Ну, попались, теперь им солоно придётся.

Пленные не понимали, что все это значит. И когда генерал повторил свой вопрос, Марек догадался, что здесь, очевидно, недоразумение, и поспешил объяснить генералу:

– Мы австрийские пленные. Мы убежали с фронта от наступающих немцев.

Генерал недоверчиво покачал головой и собирался было задать новые вопросы, но в это время перед ним предстал с сияющим лицом бравый солдат Швейк.

– Дозвольте сказать, ваше сиятельство, мы из двести восьмой рабочей роты. Мы приехали без начальства. У господина полковника разболелась жена, он взял да и послал нас вперёд. А на лодках мы едем потому, что пешком нам ходить уже надоело. Осмелюсь просить вас дать нам чего-нибудь поесть…

И Швейк повернулся к генералу спиной, чтобы он видел цифру, намалёванную на его шинели, а оборванцам, сидевшим на пароме, закричал, чтобы они сошли на берег. Заметив недоумение генерала, он, как бы в утешение, добавил:

– Ну, это во время войны бывает. С барабаном ходят на зайцев, а с пушками на воробьёв. Когда я был на фронте, у нас был такой же случай. Один раз подняли тревогу в батальоне, чтобы…

– Замолчать! – как тигр заревел генерал и, показывая на паром, приказал солдатам: – Окружить их, осмотреть их карманы, нет ли у них бомб! Я всех их отдам под суд. Передайте их в Вертов. Отвечаете мне за них своими головами.

Обескураженный штаб поспешно расходился, а рабочая рота оказалась в четырехугольнике весёлых солдат. Солдаты давали пленным махорку, куски сахара и хлеба и весело говорили:

75
{"b":"209","o":1}