ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Начинало светать, и я снова спустился к. воде, чтобы набрать еды на день, и восстановил свое незамысловатое убежище. Целебная кашица из водорослей, которой я обработал ссадины, сделала свое дело. Я продолжал ее накладывать, чтобы молодая кожа не стягивалась. Я покормил своего товарища и притащил ему двух убитых ночью крыс, чтобы он мог подкрепиться мясом, необходимым для его вида. Надо было снять с них шкуры и обработать их.

Разумеется, я не собирался селиться на этом острове, но не мог уйти, пока не уверился в том, что кот сможет сам о себе позаботиться. У него, конечно, была самка, но теперь здесь появился готовый к драке бродяга, и это в корне меняло дело.

Я проспал большую часть дня. Снова перед тем, как проснуться на закате, я видел сон. Говорят, что в старину, до того, как наши пять стран объединились под властью императора, рождались люди с некими силами и способностями. Но все они были выслежены, и их родовые линии были истреблены после последней великой битвы, чтобы больше никто не собрался использовать подобный дар — или проклятие — под знаменами какого-либо предводителя.

Последние и самые могучие из них были изгнаны в Безысходную пустошь, и с тех пор минуло столько поколений, что лишь хранители записей могут их сосчитать. Даже изучение хроник, рассказывавших об этом, не поощрялось, их держали под замком.

Так что, хотя сохранились лишь смутные предания о подобных силах и видениях, даже о них не упоминали ни барды, ни учителя.

Но в ту ночь я видел сон.

Я видел темную комнату, где одинокая лампа освещала то, что лежало на столе. Из тени появилась пара рук, и в тонких пальцах они держали предмет, ясно видимый на свету. Это была кукла, разломленная на две части: голова ее была отделена от тела.

Именно голова больше всего интересовала эти руки. Ножичком, который едва ли был толще большой иглы, они сняли пышный серебряный парик, обнажив уложенные волосы. Те тоже подались под исследующим острием ножа, и свод черепа, если такое только возможно было представить, отделился.

Теперь нож был отложен в сторону и уступил место тонкому пинцету, похожему на тот, который использует моя сестра при бережной работе с мельчайшими камушками. Пинцет проник внутрь черепа и извлек оттуда крохотный шарик, сверкавший на свету, как алмаз. Одна из рук исчезла и сразу же вернулась с маленькой металлической коробочкой, в которую и была помещена эта бусинка. Крышка коробочки с силой захлопнулась, позволяя предположить, что вещь внутри очень ценна и, возможно, ее следует хранить в секрете.

Голова поспешно была собрана в прежнем ее виде, и руки исчезли, оставив сломанную фигурку воина лежать на прежнем месте — и по-прежнему безголовым.

Сон был настолько странен, что ярко и живо отпечатался у меня в памяти, и я удивился, открыв глаза и обнаружив, что лежу под своим грубым навесом. Что мог означать этот сон? Я ничего не понимал в куклах — это было делом Равинги. Но среди тех кукол, которые она привозила на рынок, я никогда не видел настолько искусной работы, как эта, пусть и сломанная. Обращенное вверх, когда те руки были заняты головой, лицо не было по-кукольному безжизненным, скорее, я видел маленькое изображение живого или когда-то жившего человека. Я вспомнил другой свой сон, в котором присутствовали Равинга и ее ученица, и еще одна кукла.

Я обхватил голову ладонями и попытался собраться с мыслями. Я явно увяз в чем-то, чего не понимаю. Даже то, что я легко сумел установить отношения с песчаным котом и его кошкой, было делом неслыханным, о таком не упоминали даже истории, что охотно рассказывают и слушают на рынках. Песчаные коты — наши смертельные враги, но я уже давно не смотрел на них так. Прошлой ночью я даже почувствовал что-то вроде жалости к бродяге — он, как и я, был изгнан из собственного дома и пытался вернуться к прежней жизни. Вернусь ли я сам домой после своих приключений? Я резко отмел в сторону эту мысль и выполз из укрытия, чтобы насладиться прохладой ночи и проверить моего подопечного.

Песчаный кот приветствовал меня низким урчанием. Он сразу же проснулся, почуяв меня. Его подруги все еще не было, хотя я и ожидал встретить ее здесь. Мне стало не по себе. Хотя самцы и не нападают на самок, она сама объявила войну бродяге, и тот мог на нее наброситься. Вдруг она лежит где-нибудь на неровной поверхности островка, страдая от ран, как перед этим ее супруг?

— Великий, — я подошел к своему товарищу, чтобы осмотреть его рану, — какая-то беда увела твою супругу отсюда? — Я постарался открыть свое сознание, чтобы ощутить, нет ли в самце тревоги, как я всегда делал, когда служил пастухом и тревожился о животных, за которых отвечал.

Но он был спокоен. Когда я снял мазь с уже затянувшейся, но еще чувствительной раны, он начал зализывать ее, как обычно делают его сородичи. Я оставил его самому о себе заботиться и снова пошел к водоему.

Рядом украдкой скользнула какая-то тень. Не крыса, а тот самый бродяга, с наполовину оторванным ухом и свежей раной на плече, спускался к воде с противоположного берега. Я увидел, как он оскалился, услышал гулкое ворчание. Больше он в мою сторону не смотрел, а подполз к влажному краю и начал есть водоросли, как если бы его желудок был совсем пуст.

Глядя на него, я понял, что не следует опасаться угрозы с его стороны. Ему пришлось прийти сюда, чтобы найти у пруда пищу, но оспаривать снова чужую территорию он не будет, оставаясь на своем берегу.

Я наблюдал, как он ест, затем отходит — но недалеко. Он двигался с таким трудом, что я подумал, что он тяжело ранен. Когда я снова взобрался наверх со своей добычей, я подобрал пару крысиных трупов и, пройдя вдоль края обрыва к месту, где он укрылся, бросил их ему. Они упали неподалеку от выбранного им убежища. Он поднял свою окровавленную голову и посмотрел на меня. Но глаза не выражали чувства, которое я мог бы прочесть.

Я снова освежевал крыс и разделал мясо для сушки. Обрезки я выбросил в узкую расщелину, дна которой не было видно. Шкуры, обработанные мной раньше, уже высохли до жесткости, и я начал грубо обшивать ими свои ботинки. Пока я работал в наступивших сумерках, я громко разговаривал, потому что мне было просто необходимо слышать в этой пустыне чью-то речь, пусть даже свою собственную.

— Великий, в мире есть много такого, что недоступно нашему пониманию. Почему именно я должен стать частью чего-то, что… — Я прекратил протыкать кончиком ножа дырки в коже и огляделся вокруг.

Что-то изменилось. Я обернулся, потянулся за посохом, который лежал у меня под рукой. Из полумрака вынырнул еще один силуэт, в котором я узнал самку.

— Госпожа, твой супруг идет на поправку.

Она села возле супруга и сначала обнюхала его рану, которую я протер водорослями, но в этот раз оставил открытой, а потом начала ее вылизывать. На мгновение она подняла голову и взглянула на меня, а затем продолжила свое занятие. Самец урчал, и мне казалось, что этот звук гармонировал со спокойствием ночи, пусть даже полным скрытых опасностей и недолговечным.

Однако мы, кажется, доказали, что слишком опасны даже для крыс, а потому этой ночью они набросились не на нас — я услышал их визг, доносящийся с другой стороны пруда, и боевой рев бродяги.

Самка немедленно вскочила на ноги, самец тоже попытался встать. Я схватил посох и пращу и побежал к тому месту, откуда я бросал ему мясо. Еще не окончательно стемнело, и я видел происходящее внизу лучше, чем мог рассчитывать. Я воспользовался пращой и увидел, как две твари упали. После чего я продолжил метать камни.

Я опасался, что они могут наброситься и на нас, но не мог оставить раненого кота погибать, хоть он и был нашим врагом. Чистая смерть от охотничьего ножа или копья — это одно дело, а смотреть, как беспомощного зверя заживо пожирают крысы — совсем другое, большее, чем я мог бы допустить. Теперь я сбрасывал булыжники руками и увидел, как упала третья крыса. Я почувствовал движение рядом со мной, и через мгновение в сражение вступила самка, которая одним прыжком оказалась в гуще крысиной стаи, где превратилась в смертоносный вихрь когтей и клыков.

16
{"b":"20934","o":1}