ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Как я провел лето (сборник)
Песня для кита
Эластичность. Гибкое мышление в эпоху перемен
Проклятое желание
Призрак в зеркале
Размороженный. Книга 1. Cooldown
Обрести любовь демона
Глория. Начало истории
Свадьба правителя драконов, или Потусторонняя невеста
A
A

Гости расселись по местам и склонились над блюдами, приготовившись хрюкать.

— Тема сегодняшней беседы — любовь, — капризно заявил маркиз. — Итак, что, по-вашему, любовь, с чем ее едят и с какой стороны к ней надо подходить?

Лукас, успевший, хоть и с опозданием, прискакать к ужину, разлепил толстые губы и важно начал:

— О, это сложно… сложно почувствовать, сложно пережить… Любить — это сложно…

— С такой формой задницы, как у вас, жить, любить и чувствовать, действительно сложно, — признал маркиз. Лукас покраснел, надул губы и сел, пытаясь сохранить значительный вид.

— Я хотел сказать, что женщины, эти дивные создания, нектар и амброзия нашего времени… — тут барону, по обыкновению, не хватило слов, и он умолк.

— Женщины, несомненно, циничны и злы в душе своей, — поспешно вставил Иегуда.

— Женщины, несомненно, добры и прекрасны в лучших своих проявлениях, — возразил Рональд.

— Добро, зло — все это для женщины не этические категории, а бижутерия, украшения, арабески, — досадливо махнув рукой, сказал маркиз. — Сегодня она думает, что добро удивительно подойдет к ее новым сапожкам — ну и наденет добро; завтра ей покажется, что зло дивно гармонирует с черным цветом ее платья — ну и напялит на себя зло…

Он с горечью опустил глаза.

— Однако я имел в виду вовсе не любовь к женщине, — сказал он. — Вернее, не только любовь к женщине — любовь к своей семье, своим друзьям, любовь к людям, наконец. Видите эти раны? — и маркиз закатал рукав своей батистовой рубашки, показав следы от кандалов. — Их нанесла мне Любовь. Меня отправили грести на галерах только потому, что я искал способа сделать людей немного счастливее.

— Расскажите поподробнее, — попросил Рональд.

— Все очень просто: когда мне было чуть меньше, чем вам, я приехал в замок своего отца из столицы, где учился в университете. У меня была полная голова светлых мыслей: хотелось принести пользу своей стране, осчастливить страждущих. Я владел высоким искусством: я превзошел все науки и постиг тайны чисел. Реальность покорялась моим рукам, словно глина — скульптору. И я хотел научить своему божественному ремеслу местных крестьян. Я поступил в сельские учителя и вместо рекомендуемого Министерством просвещения занудства — всяким там арифметике, чистописанию и античной литературе — стал обучать крестьян чародейству. Мне хотелось, чтобы они стали свободнее, перестали зависеть от непогоды и превратностей судьбы. Я учил их превращаться в животных и насыщаться теми богатствами, что дарует нам лес; летать по воздуху и творить живых существ по своему усмотрению. Но на что они употребили свой дар? На то, чтобы обращаться в волков и пугать своих же односельчан; на то, чтобы воровать младенцев, влетая в дома сквозь окна и трубы: на то, чтобы создавать отвратительных монстров… Он налил себе вина и выпил залпом.

— Видит Бог: я ни в чем не был виноват. И когда прибыли посланцы папы Римского и заковали меня в железо, я искренне не понимал, чем же я провинился. Я понял это, когда был обычным гребцом на галерах, когда клейменые пираты плевали мне, потомку благороднейшего рода, в лицо и били меня ногами, когда я вынужден был участвовать в мерзких оргиях, проистекающих от отсутствия в тюрьме женщин… Как все это противно! Но одному неволя научила меня — я понял, чем же отличаюсь от этих людей. Я искал новых путей, мой разум был открыт для всех знаков и сведений; все же остальные — папа Римский, уголовники, крестьяне — не в силах были подняться выше дерьма, в котором привыкли жить. Этим людям не нужна наука, им не нужно счастье — вот что я понял. И преисполнился к ним ненависти. Вот видите: от любви к людям до ненависти к ним — всего полшага. И тысячи километров, которые проделала за пять лет моя галера…

Почавкивание гостей стало ритмичным, словно и они были гребцами на галерах — только гребли челюстями.

— У меня было последнее место, где я хотел укрыться: мой замок. Я женился, моя жена принесла мне сына. Я желал успокоиться в семейном гнездышке, отгородившись от всего мира. Сына я воспитывал по собственной методе, пытаясь сделать его сильным и помочь ему стать таким, как его отец… Увы. Все закончилось плохо, так плохо…

— А что за странное имя: Гнидарь? Это вы его так назвали?

— Я, — почти гордо ответствовал маркиз. — А назвал я его так, чтобы мальчик сразу понял, что жизнь — не только летний день. Разве я не знал, что дети в дворянской школе его задразнят насмерть? Знал. И все-таки назвал его именно так, чтобы сразу сформировать в нем силу характера и способность постоять за себя.

Рональд сглотнул.

— А он набросился на меня с мечом, начитавшись вдохновенно-демократического бреда. Я увещевал его, даже скрестив с ним клинки…

На лице маркиза отобразилась смертная тоска.

— И все зря, все, все-все годы мучений и исканий. Сына я воспитал прескверно, жена моя сбежала с каким-то французиком… Жизнь прожита даром, и прожита отвратно.

Он поднял бокал с темной жидкостью.

— Вот: пью яд в вашу честь. Это мышьяк, самый что ни на есть чистый.

Он выпил залпом и с бледным лицом повалился под стол.

Рональд вскочил с места.

— Стойте! — крикнул он. — Агвилла, противоядие…

— От мышьяка не бывает противоядий, — сказал маркиз, поднимаясь, — особенно в таких дозах. А ведь вы попались на мою удочку, мой юный друг, попались!

И он улыбнулся, кротко и благодушно.

— А я вот не попался, — улыбнулся в ответ Иегуда. — Я уже привык к вашему чувству юмора.

— Весьма польщен, — кивнул маркиз. Гости шумно зачавкали, желая показать свое участие в беседе.

— Теперь все, что у меня осталось, — это мои милые териантропы. В них нет ничего человеческого: не обольщайтесь, глядя хотя бы вот на этого птенчика (при этих словах Агвилла улыбнулся глазами). Но мне с ними покойно, мне с ними уютно. Впрочем, и с вами тоже, мои дорогие гости.

— Ценю ваше расположение, — щеголял Иегуда своим знанием политеса, — Но, пожалуйста, не забывайте, что мы здесь ненадолго. Правитель Арьес и его святейшество папа Каликст поручили нам найти короля Эбернгарда. Не поможете ли советом? Может быть, вы знаете что-нибудь о судьбе короля?

— Знаю, и очень много, — невозмутимо отвечал маркиз, и рональдово сердце чуть не выскочило из груди от волнения, — он же целых пять лет прожил в соседнем монастыре св. Ингеборги.

— А где этот монастырь? Я успел осмотреть всю округу, но его что-то не заметил.

— Монастыря больше нет, — вздохнул Альфонс Бракксгаузентрупп. — Его сравняли с землей подлые разбойники во главе с батькой Полифемом. А спасшихся монахов приютил на земле своего поместья Кверкус Сквайр. Там вы и можете найти людей, лично общавшихся с королем Эбернгардом и, возможно, знающих, куда уже он отправился после того, как покинул наши уединенные места.

— Не знаю, как вас и благодарить за столь ценные сведения! — воскликнул Рональд.

— Вы настоящий сын своего отца: столь же вежливы и столь же лукавы, — улыбнулся маркиз.

— Вы знали моего отца? — почти прошептал Рональд.

— Еще бы! Ведь он приехал сюда год спустя после короля, когда в округе только появились первые мертвецы. Что за цель у него была — не знаю. Только и он исчез вслед за королем, и никто не знает, куда.

Вот тут сердце Рональда действительно ударилось о его грудную клетку так, что затрещала материя рубашки.

— Как? Что? Не может… — пробормотал он.

— Еще как может, — заверил маркиз. — Съездите завтра — нет, лучше послезавтра, когда Кверкус вернется из Рима, потолкуйте с ним и монахами, чем черт не шутит, вдруг ваш батюшка или король оставили им какой-нибудь адрес, куда можно писать до востребования. Все, обед окончен, пойду сосну часок-другой.

Гости повалили из зала густой толпой, набив карманы конфетами.

Иегуда, почувствовав, что тяжеленная дверь в залу так и норовит захлопнуться и прижать кого-нибудь из маркизовых нахлебников, придерживал ее плечом, ожидая, пока все не выйдут. Последним выходил Лукас; он остановился с заинтересованным лицом и спросил:

34
{"b":"20955","o":1}