ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ничего не выйдет, — говорил обыватель, но его никто не слушал.

— Замажем его цементом. И рот заткнём, чтобы он не мог позвать на помощь.

— Закупорим ему все дырки! — восклицал мистик.

— Китайский цемент это же дерьмо, — делал замечание эксперт.

— Тем лучше! Значит, замажем его дерьмом! — снова отзывался мистик в трансе.

— Но он же так умрёт! — лепетал трус, принимавший себя за Женевскую Конвенцию.

— Нет, — отвечал последователь святого Матфея. — Он у нас так легко не отделается. Надо, чтоб он мучился до конца!

— До какого конца? — волновался Женевская Конвенция.

— Ну, до обычного конца. Когда мы отпустим его, и он побежит жаловаться мамочке.

— Представляю его мамашу, когда она увидит, как мы отделали её сынка!

— Будет знать, как рожать немецких детей!

— Хороший немец — это немец, замазанный китайским цементом.

Этот лозунг вызвал бурю восторга.

— Ладно. Но сначала надо вырвать ему волосы, брови и ресницы.

— И ногти!

— Вырвем ему все! — восклицал мистик.

— И смешаем с цементом, чтобы было прочнее.

— Будет знать!

Такая патетика быстро истощала наш лексикон. А поскольку у нас часто бывали пленники, приходилось проявлять чудеса воображения, чтобы придумать новые, не менее эффектные угрозы.

Нам не хватало частей тела, с таким остервенением мы эксплуатировали свой словарный запас. Лексикографам было чему у нас поучиться.

— По-научному это ещё называется тестикулы.

— Или гонады.

— Гонады! Это как гранаты!

— Взорвём ему гонады!

— Сделаем из них гонадинчики!

Я говорила меньше всех на этом словесном турнире, где слова передавались по эстафете. Я слушала, покорённая красноречием и злой отвагой. Слова летали от одного к другому, как жонглёрские шарики, пока какой-нибудь растяпа не запнётся. Я предпочитала следить со стороны за словесным калейдоскопом. Сама-то я отваживалась говорить только в одиночестве, когда можно было поиграть словом, подбрасывая его, как тюлень мячик.

Бедный немчик успевал наложить в штаны, пока мы переходили от слов к делу. Он слышал угрожающий смех и словесную перепалку, и зачастую, к нашей великой радости, заливался слезами, когда палачи приближались к нему.

— Слабак!

— Дряблая гонада!

Увы, к сожалению, дальше слов дело не шло, и пытки мало отличались друг от друга.

В основном, всё кончалось маканием в секретное оружие.

Секретным оружием была вся наша моча, которую мы могли собрать, кроме той, что предназначалась для немецких йогуртов. Мы тщательно собирали драгоценную жидкость, стараясь отлить не где попало, а в большой общественный бак. Он стоял на вершине пожарной лестницы самого высокого здания гетто. Охраняли его самые трусливые среди нас.

(Долгое время взрослые не могли понять, зачем это дети так часто бегают к пожарной лестнице и почему они так спешат).

К моче, которая быстро теряла свою свежесть, добавлялось изрядное количество китайских чернил (китайских вдвойне).

Таким образом, из довольно простой смеси получался некий зеленоватый эликсир с запахом аммиака.

Немчика брали за руки и за ноги и опускали в чан.

Затем мы избавлялись от секретного оружия под предлогом, что жертва осквернила его, и опять собирали мочу до следующего пленника.

Если бы в то время я прочла Витгенштейна, то не согласилась бы с ним.

Он предлагал семь непонятных способов познания мира, а ведь нужен был всего один, и какой простой.

Здесь и размышлять было не о чём. Не нужно было придумывать ему название, достаточно было просто жить. Я была уверена в этой истине, ведь каждое утро она рождалась вместе со мной: «Вселенная существует ради меня».

Мои родители, коммунизм, ситцевые платья, сказки «Тысячи и одной ночи», натуральные йогурты, дипломатический корпус, враги, запах вареного кирпича, прямой угол, коньки, Чжоу Эньлай[19], орфография и бульвар Обитаемого Уродства: здесь не было ничего лишнего, ведь всё это было частью моей жизни.

Мир начинался и оканчивался мною.

Китай грешил излишней скромностью. Срединная империя? Само название говорило об ограниченности. Китай может быть серединой планеты при условии, что он будет знать своё место.

Я же могла отправляться куда захочу, центр тяжести следовал за мной по пятам.

Благородство — это ещё и умение признать очевидное. Нечего скрывать, что мир миллиарды лет готовился к моему появлению на свет.

Что будет после меня не важно. Наверняка, понадобятся ещё миллиарды лет, чтобы завершить летопись моей жизни. Но эти мелочи меня не занимали, слишком много у меня было дел. Все эти досужие домыслы я оставляла моим летописцам и летописцам моих летописцев.

Витгенштейн был вне игры.

Он серьёзно провинился, потому что писал. И за это его следовало предать забвению.

Пока китайские императоры ничего не писали, Китай процветал. Упадок его начался в ту минуту, когда император взялся за перо.

Я ничего не писала. Когда надо поражать гигантские вентиляторы и гнать коня галопом, когда нужно просвещать армию, сражаться плечом к плечу и унижать врагов, ты шествуешь с гордо поднятой головой и тебе не до писанины.

И, однако, именно там, в городе Вентиляторов, начался закат моей славы.

Это случилось в ту минуту, когда я поняла, что центром вселенной была вовсе не я.

Это началось в тот миг, когда я, очарованная, узнала, кто был центром вселенной.

Летом я всегда ходила босиком. Добросовестный разведчик не должен носить обувь.

И мои шаги были также бесшумны, как движения запрещённой некогда гимнастики Тай Цзи Цюань, которой в пугающей тишине и тайне занимались некоторые фанатики.

Торжественно и бесшумно пробиралась я в поисках врага.

Сан Ли Тюн был таким унылым, что для того, чтобы выжить в нём, нужны были бесконечные приключения.

И я прекрасно выживала, ведь приключением была я сама.

Рядом с соседним домом остановилась незнакомая машина.

Вновь прибывших иностранцев поселили в гетто, чтобы изолировать от китайцев.

В машине были большие чемоданы и четыре человека, среди которых и был центр вселенной.

Центр вселенной поселился в сорока метрах от меня.

Центром вселенной была итальянка по имени Елена.

Она стала центром вселенной, как только её нога коснулась бетона Сан Ли Тюн.

Её отцом был маленький беспокойный итальянец, а матерью высокая индианка из Суринама со взглядом, пугающим как «Светлый путь»[20].

Елене было шесть лет. Она была красива, как ангел с открытки.

У неё были огромные тёмные глаза и пристальный взгляд, а кожа цвета влажного песка. Её чёрные как смоль волосы спускались ниже пояса и блестели, словно натёртые воском.

Её восхитительный носик лишил бы Паскаля памяти.

Овал щёк был очарователен, но хватало одного взгляда на красиво очерченный рот, чтобы понять, что девочка была злой.

Её тело было гармонично: плотное и нежное, по-детски лишённое выпуклостей, а силуэт такой неправдоподобно чёткий, словно ей хотелось ярче выделиться на общем фоне.

«Песнь песней» по сравнению с описанием красоты Елены годилась лишь для инвентаризации мясной лавки.

С первого взгляда было ясно, что любить Елену и не страдать, было также невозможно, как изучать французскую грамматику без учебника Гревиса[21].

В тот день на ней было прелестное платье с белым английским шитьём. Я бы сгорела со стыда, если бы мне пришлось так вырядиться. Но Елена не принадлежала к нашей системе ценностей, и в этом платье она была прекрасна, как ангел, украшенный цветами.

Она вышла из машины, не заметив меня.

Возможно, такой манеры поведения она придерживалась весь год, который нам предстояло провести вместе.

вернуться

19

Чжоу Эньлай (1898-1976) — государственный и политический деятель Китая, дипломат.

вернуться

20

Светлый путь — революционно-террористическая организация в Перу.

вернуться

21

Морис Гревис (1895-1980) — бельгийский учёный, автор учебника классической французской грамматики.

5
{"b":"20960","o":1}