ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я пробужу его отца. Он защитит то, что создал во мне.

— Нет! — воскликнул кобольд и вскочил на ноги, неуклюже балансируя на краю вазы. — Госпожа, прошу тебя! Не пробуждай его! Твое волшебство растает в пустоте, ибо оно есть сон. Исчезнут Светлые Миры, и твое дитя не родится в тепло и яркость твоего света.

— И ты тоже исчезнешь, кобольд, — рассеянно произнесла она, думая, не пожертвовать ли своим волшебством ради спасения ребенка.

— Да, я тоже исчезну, — угрюмо признал кобольд. — И дитя родится под темным взглядом отца его.

— Наверное, так будет лучше, — сказала женщина, обнимая живот руками. — Это его дитя. И пусть оно родится во тьму, как он желает. Тогда ребенок будет сильнее.

— Сильнее — да, госпожа, — мрачно согласился кобольд. — Но в нем будет меньше доброты. Меньше жалости. Меньше мудрости любви.

— Пусть лучше дитя родится сильным и меньше знающим любовь, нежели умрет у меня в животе. — Женщина вышла из зеленой воды и села на край бассейна. — Я разбужу отца ребенка.

— Нет! — Кобольд весь дрожал. Отцом ребенка был Безымянный, безразличный ко всем мирам, которые его беременная подруга создала своим волшебством. Даже ей они были дороги лишь потому, что служили ее нерожденному дитяти. Они были нужны, чтобы учить ребенка. Эпохи, пережившие длинные цепи эволюции, здесь, в саду, равнялись всего лишь месяцам. Высоко над космическим миражем, который был реальностью для кобольда, в чреве госпожи росло дитя, которое питалось не только ее физической силой, но и волшебством, иллюзорными мирами, что отдавали свою энергию развивающейся душе. Отец ребенка назвал бы эти энергии пустяками, а попытку учить дитя до рождения — глупостью. Но мать желала блага для своего младенца и верила, что своим волшебством отфильтровать века и эпохи и научить ребенка сочувствию к любой жизни.

Кобольд поспешно слез по вьющемуся плющу и по золотым листьям подбежал к женщине, встав в ее тени.

— Пусть отец ребенка спит. Пусть поспит еще немного. Дай своему дитяти сияние материнской любви. Скоро придет его отец. Очень скоро.

— Тогда перестань бездельничать, кобольд. — Женщина зашагала прочь от бассейна к дереву, в ажурных ветвях которого висело голубое камчатное покрывало с узором из звезд, кометных хвостов и полумесяцев. — Ты должен извергнуть эту тень из моего света.

— Я не могу этого, госпожа. — Скрюченное создание вскарабкалось на кольца каменной змеи у края бассейна. — Я же всего лишь кобольд. Ты создала меня, чтобы я наблюдал и сообщал, что вижу.

— И что же тогда я должна делать? Наблюдения мне не нужны. Мне нужно, чтобы жил мой ребенок. — Женщина набросила на себя покрывало. — Не испытывай мое терпение, кобольд.

— Никогда, госпожа! Никогда!

По замшелым камням бортика он подбежал к ней как можно ближе. Кобольд знал, что владычица по натуре своей не холодна, и только тревога за дитя всколыхнула в ней гнев и раздражение. Миры, созданные ею во снах и существующие теперь независимо, даже когда она бодрствовала и не обращала на них внимания, бросили вызов своей создательнице. Это ее и тревожило. Что-то восстало из ее темного подсознания и объявило миры ее снов своими. Было ли это «что-то» отцом ребенка, который сам теперь спал и видел сны; не он ли ворвался во сны госпожи, вынашивавшей его дитя? Кобольд, будучи сам созданием снов госпожи, не мог этого знать наверняка, однако боялся, что это так. Но вслух он произнес другое:

— То, что произошло, — большая редкость. Это лишь игра случая, которую можно исправить. Вряд ли она еще раз повторится.

В саду между тисовых стволов зазвучали цимбалы, и женщина обернулась на звуки музыки.

— Как можно исправить эту игру случая, кобольд?

— Пошли одного из Лучезарных.

Женщина озадаченно оглянулась на своего советника:

— Послать Лучезарного в мой сон?

— Они сами — сны, — напомнил кобольд. — Сны тех, кто надзирает за тобой.

— Да, — рассеянно согласилась женщина, снова поворачиваясь на певучий звон, струящийся в вечернем воздухе. — Они поставлены над садом и дворцом, чтобы охранять меня. Я не посмею направить их во тьму.

— Некоторые из них останутся присматривать за тобой, госпожа. — Кобольд раздвинул колокольчики лилий, чтобы видеть ее. — Пошли только одного. И таким сиянием тень будет развеяна.

Если, конечно, вмешался не отец ребенка. Кобольд про себя молился, чтобы это было не так.

Беременная встала под деревом, которое обвивали стебли ломоноса, и ниспадающими белыми, желтыми розами, усеянными золотыми пчелами, захмелевшими от розового масла.

— Я пошлю тебя, Рик Старый, — сказала она, с трудом отвлекаясь от манящей мелодии. — Я поручу Лучезарному сопровождать тебя, и ты найдешь эту тень.

— Будет исполнено, — поклонился кобольд, и когда выпрямился, лилии сомкнулись и хлестнули по нему. Кобольд нетерпеливо оттолкнул их и торопливо заговорил: — Пошли Лучезарного по имени Азофель, часового над Вратами Тьмы Внешней, ибо он уже знает твое волшебство, сотворенное для дитяти. Вели ему выступить немедленно, дабы, когда мне понадобится сила, она была бы рядом.

— Да будет так, — ответила женщина и пристально посмотрела на него. — Но поторопись, Рик Старый. Если к завтрашнему вечеру мое дитя не шевельнется, я разбужу его отца. Больше я не буду предаваться этим глупостям волшебства, и лелеять надежду на тепло, свет и любовь. Я доверюсь отцу ребенка и его темной силе, и мой ребенок будет жить.

Она покинула сад, и все цветы и листья померкли под косыми тенями наступающей ночи. Вечерний пурпур окрасил фиолетовое небо, выцветая в ультратоны невидимости, и в непроницаемой черной пустоте не мерцала ни одна звезда, не плыла луна, лишь тянулась глубина безбрежной тьмы. Над этими чуждыми пределами спала и видела сны иная жизнь, избегавшая всякого света — отец дитяти, даже во сне творящий искаженные, изуродованные, злые формы тьмы, приближающиеся из ночи.

Старый кобольд выпрыгнул из каменного бассейна и бросился бежать по опавшим листьям, полный благодарности к далеким звукам музыки, которые заглушали бешеный ритм его торопливых шагов. Он мигом покинул сад, пролетев мимо мертвых жучков, ониксовыми звездочками застрявших в паутине спящих пауков.

Мерцали сбивающиеся в кучки светлячки, расходились в стороны слабые тени папоротников и цветов, упавших среди пепла. Запыхавшийся кобольд добежал до колодца и через него поднялся на Край Мира. Колодец был древним, массивные перекосившиеся камни держались железными извитыми скрепами в виде оккультных знаков, чья сила соединяла глубины этого родника с лежащей под ними бездной. По такому проводу госпожа своим волшебством пролила свет в пустоту и создала космос лучезарности во тьме пустоты.

По извитому железу и иззубренному камню кобольд поднялся к устью колодца и заглянул вниз. Он вздохнул с невероятным облегчением, увидев на месте лестницу из лоз, опущенную для него Владычицей Сада, и раскачивающийся в глубинах неясный свет волшебства от нее.

Рик Старый встал на край открытого колодца и принялся напряженно всматриваться во тьму. Переливы лягушачьих песен и резкий стрекот сверчков звучали в унисон абсолютной тишине неба, где даже летучая мышь не решалась промелькнуть.

При мерцании светящихся растений и насекомых были видны террасы лужаек с прудами и озерцами, где плескались рыбы и плавно скользили черные лебеди. Поодаль высился мост, а у ворот с одиноким серным фонарем стоял Азофель, страж Изначального.

Даже отец ребенка не выдержал бы мощи такого Лучезарного. Безымянные поставили их над венцами Края Мира, дабы охранять юную женщину и растущий в ее чреве плод. Азофель, ближайший к колодцу, видел со своих высоких и широких террас, как женщина создавала волшебство, чтобы призвать к себе кобольда.

Рик Старый смотрел на излучину дороги, ведущей от террас к воротам. Он помнил этого часового с обжигающим телом, дышащим светом, с яростным блеском безликой сущности, раскаленными звездами синих глаз и звездной плазмой волос. Азофель молча смотрел, как женщина внизу создает волшебство, и когда она закончила, он удалился, закрыв за собой ворота.

2
{"b":"2100","o":1}