ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сначала Джинн подумал, что Хоттабыч, несмотря на всю свою интеллигентность, просто челнок и собирается хранить товар у Джинна, но потом вспомнил, что это подарки, то есть принадлежат они ему, Джинну. И что теперь с этим делать? Ладно, если тряпье какое-нибудь — и то проблемы с накладными, сертификатами, — а если еда? Пряности, например, или травы. Травы! Блин, трав ему только и не хватало! Не дай Бог — трава! Да ладно трава, а если героин какой-нибудь! Хоттабыч-то был явно наркоман! Да еще и чеченец! Перегрузил Джинну зелье, типа на, мальчик, подарок, а потом тут какая-нибудь стрела, перекупщики, да его, Джинна, грохнут просто, когда закончат, вот и все. Надо к ментам!

К каким ментам?! Да они все повязаны! Джинна сейчас же на экспертизу — в крови каннабиол, дома ящики с наркотой, да его посадят не задумываясь, если не расстреляют. Отмазаться денег никаких не хватит за такое количество. Если это вообще не их наркота, не ментовская. Такими объемами только они себе могут позволить ворочать. Валить отсюда надо — скрываться. Как валить? Вернется Хоттабыч за травой, войти не сможет… Дверь открытой оставить — ага, а соседи? А сидеть тут, на этом криминале? Сейчас еще Пылесос сюда подгребет… Пылесос! Да это же вообще… — пиздец! Во, попал!.. Джинн рванулся к входной двери, проверить, крепко ли она заперта. Заперта… Чертов велосипед! От резкой и сильной боли он на мгновение перестал психовать. Да это же измена просто! Надо спокойно посмотреть, что в тюках.

Руки его все же тряслись, когда он распаковывал некоторые мешки и тюки и вскрывал ящики из звонкого сандалового дерева. При виде их содержимого у него захватило дух.

В тюках были ковры и материи, баснословная ценность и древность которых бросалась в глаза с первого взгляда; в мешках были золотые сосуды и вазы странной старинной работы и фантастической величины; ящики были полны драгоценных украшений: ожерелья из желтовато-розовых жемчужин в среднюю луковицу каждая; нити неограненных рубинов и изумрудов, из которых самый маленький едва ли влез бы в обыкновенный футляр от колье; бриллиантов, грубо отшлифованных и граненых, величиною с небольшой кокосовый орех, с трепещущим в их сердцевине жидким и прерывистым блеском. По самой умеренной оценке, общая стоимость всех этих подарков была, вероятно, не менее нескольких тысяч миллиардов безусловных единиц; никогда во всей всемирной истории ни одна сокровищница наверняка не заключала в себе ничего подобного.

Всякий, очутившись внезапно обладателем столь неисчислимого, безмерного богатства, наверное, затруднился бы при этом сделать какое-нибудь подходящее к случаю замечание; но, несомненно, не было замечания менее подходящего и приличного, при всей своей искренности и сжатости, чем выраженное кривым от гнева радости ртом Джинна краткое, исключительно русское, индоевропейское слово из пяти букв, несправедливо считающееся матерным, означающим в литературном церковно-славянском «ошибка» или «обман» и имеющим общий корень с современным глаголом «заблуждаться». Потом, присвистнув, он добавил:

— Ни хуя себе!

И был прав.

Большинство людей, очутившись неожиданно обладателями таких несметных богатств, вероятно, возликовали бы более или менее. Но Джинн не столько обрадовался, сколько разозлился. И хотя такое отношение к делу может показаться глупым или непонятным, он, в сущности, был правее, чем кажется с первого взгляда:

Во-первых, предстояло признать, что Хоттабыч был вовсе не каким-то там чокнутым фокусником, а самым что ни на есть волшебным джинном, то есть признать, таким образом, общее право всяких волшебников и волшебств на существование в реальном мире, причем в самом что ни на есть голом виде — без всяких там математико-физических или подсознательных психологических подоплек или фокусов.

Это было непросто, но еще сложнее было бы объяснить при помощи диалектического материализма чудесное превращение Джиннового жилища в мировую сокровищницу. Признать сокровища за глюк или мираж было бы нечестно — это вам не дворцы в пустыне, которые исчезают, как только к ним приблизишься на сто метров. Любой, оказавшись на месте Джинна, без всяких объяснений бы понял, что это — настоящее. Мог бы быть сон, но у снов бывает конец и начало: скажем, вечер накануне, оставляющий воспоминание о том, как был выключен свет, или потом все неуклюжие ворочания (плюс-минус секс), или моментальный провал куда-то в самое начало грез. Но осознание спящим сна как сна убивает сон как реальность: в конце концов, любой сон в процессе сна, каким бы настоящим он ни был для спящего, просыпается моментально в прошлое, рассыпается одним простым вопросом: ба, да не сплю ли я? — подобно тому, как от жизни в процессе жизни можно легко пробудиться простым вопросом о ее смысле. И если отвечать на вопрос честно, то после изнурительной погони последовательных «а зачем?» смысл остается только в процессе, и настоящий, непознаваемый в процессе смысл приходит лишь после смертельного (для сна) пробуждения в настоящую жизнь; так же и сон, который самоценен как стоящее переживание лишь в действии, пока спящий действительно не знает, что стоит проснуться, и все будет иначе, когда он сможет оценить сон (если вспомнит его) приложением к яви как свершившееся приключение или указатель.

Во-вторых, богатство такого рода не только не могло быть никак применено, но и таило в себе не просто угрозу, но смертельную опасность. Средствами, которые представляли собой все эти сокровища, Джинн мог бы вертеть по-своему всеми денежными рынками Европы, Америки и Азии, повергнуть к своим стопам любое общество, устраивать и расстраивать благосостояние государств — словом, править всем миром.

«Но ведь мне неинтересно вертеть денежными рынками, я не хочу, чтобы толпы олигархов пресмыкались передо мной в надежде на подачку, а нищие плевали вслед моему лимузину; и то и другое — заслуга денег и не имеет никакого отношения ко мне — человеку. Да и вероятно ли, чтобы мне удалось править миром лучше, чем всем тем, кто уже пробовал до меня? Да о чем я думаю! Стоит мне попробовать продать любую из этих вещей, я моментально попаду и под государство, и под братков. За такие деньги от меня мокрого места не оставят! Да даже если получится — что, всю жизнь провести под охраной? Какую жизнь! Я и нанять никакую охрану не успею! Стоп. Но раз уж это все уже у меня, рано или поздно об этом станет кому-нибудь известно, столько не спрячешь, все равно грохнут. Вывозить — тоже рискованно…»

Ситуация была безвыходной. Он взял из ящика средних размеров какой-то благородный и бесценный, таящий в себе невероятную силу шарообразный жемчужный матовый булыжник, зло стиснул его в руке и вдруг резко, как пружина, развернувшись, с размаху швырнул его в стену. Камень отскочил от подобойной мягкой штукатурки на тахту, скатился по подушке и упал вдоль стены на пол, а в стене осталась вмятина.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Алле, — сказал Джинн в трубку.

— Привет, — сказала трубка в ухо Джинну голосом Олега. — Это Олег. Как дела?

— Нормально, — ухмыльнулся Джинн. Он хотел еще добавить «как обычно», но почему-то не добавил. — А что?

— Я насчет денег. Ты мне долг собираешься отдавать? — В голосе Олега сквозило искреннее напряженное волнение.

— Послушай, я же тебе объяснял, денег у меня нету, — оправдывался Джинн, косясь на сваленное на полу богатство. Он не врал. Денег у него действительно не было.

— Когда будут?

— Не знаю.

— Ну и как нам с тобой быть?

Джинну показалось, что Олег вздохнул с облегчением.

— Не знаю, — повторил неприязненно Джинн. — Хочешь, забери обратно этот кувшин, мне он на фиг не нужен.

— А мне он зачем?

— Продашь кому-нибудь…

— Продать! Кому? Да он небось и не стоит ничего.

— Тогда за что я тебе деньги должен?

— За работу. Я на таможне денег отдал? Отдал.

— Я тебя об этом не просил.

— Очень некрасиво так соскакивать. Ты прекрасно знаешь, что я всем вам, хакерам, посылки растаможиваю. Цены знал. Так что денег ты мне должен. Займи у кого-нибудь, — ухмыльнулся из трубки Олег.

19
{"b":"21028","o":1}