ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ну, это напасть, если он вскочит не там, где надо.

— С утра до вечера шею так и ломит, сопли в три ручья текут. Знавал я человека, который из-за этого пять лет воротничка не носил. Пять лет, вы только представьте!

— Так вот сера при таких недомоганиях очень хорошо помогает, — сказала миссис Ферриски. — Люди, подверженные таким недомоганиям, всегда держат дома баночку серы.

— Разумеется, потому что сера охлаждает кровь, — поддержал хозяйку дома Ламонт.

— Была у меня однажды знакомая девушка, — сказала миссис Ферриски, снова перерывая запасники своей памяти. — Работала она в доме, где было много серебра, горшочков там разных и прочего. Так вот, она полировала их серой.

— Да, но хуже чирьев все равно ничего нет! — с чувством произнес Ферриски, хлопая себя по колену. — На карачках от боли будешь ползать.

— Скажу я вам про одну вещь, которая еще похуже чирьев будет, — заявил Шанахзн. — Больные колени. Говорят, лучше вообще без коленей, чем с больными коленями. Если колени болят, значит, скоро ноги протянешь.

— Вы имеете в виду водянку на колене?

— Именно, водянку. Так мне говорили. А еще бывает, раздробишь ненароком коленную чашечку. Поверьте, это вам не шутка.

— Хорошо еще, если одну. А если обе?

— Знал я одного человека, умер он недавно, Бартли Мадиган, — сказал Шанахэн. — Бартли Мадиганом его звали. Свой был в доску парень. Слова дурного о нем никто никогда не слышал, о нашем Бартли.

— Знавала я когда-то Питера Мадигана, — сказала миссис Ферриски. — Высокий был такой, статный мужчина, откуда-то из деревни. Десять лет с тех пор прошло.

— Так вот Бартли раздробил себе коленную чашечку дверной ручкой...

— Ого! Это ж надо такому случиться. Чтобы по колену и дверной ручкой. Лихо! Но погодите, какого ж он был роста?

— Именно этот вопрос, дамы и господа, мне всегда задают, и именно на него я никогда не могу ответить. Но что случилось, то случилось. Бедняга Бартли... Говорят, дело там было нечисто. Вышло-то все это в пивной.

— Вы об этом не упомянули, — сказал Ламонт.

— Так что же все-таки произошло? — спросил Ферриски.

— Постойте, сейчас расскажу. Когда грохнулся Бартли коленом об ручку, он и виду не подал, крутой был парень. А по дороге домой, в трамвае, пожаловался, что, мол, болит немного. К ночи все решили, что бедняга помирать собрался.

— Господи, помилуй!

— Истинная правда, господа. Но у Бартли был еще порох в пороховницах, он-то сам помирать и не думал.

— Как так?

— И не думал помирать. Буду жить, говорит, даже если помру. Плевать я на все хотел. И ведь выжил. Прожил с тех пор еще двадцать лет.

— Неужели это правда?

— Прожил двадцать лет, и все двадцать лет пролежал пластом на кровати. Парализовало его всего от колена и выше. Вот такие дела.

— Ну, в таком случае лучше бы уж он умер, — сурово заявил Ферриски, неколебимый в правоте своего убеждения.

— Паралич — это вам не фунт изюма, — заметил Ламонт. — Двадцать лет... черт побери, двадцать лет пролежать в постели! И каждое Рождество брат на руках относил его в ванну.

— Двадцать лет — срок немалый, — сказала миссис Ферриски.

— То-то и оно, — сказал Шанахэн. — Двадцать весен и двадцать зим. И все тело в пролежнях. Поглядели бы вы на его ноги, так вас бы наизнанку вывернуло.

— Господи, спаси и помилуй, — сказал Ферриски, морщась как от боли. — И все из-за того, что ударился человек коленом. Ну, а если бы он головой трахнулся, трещина в черепе и все такое. Небось вдвое дольше бы пришлось проваляться.

— А вот я знал человека, — сказал Ламонт, — который по чистой случайности получил молотком по тому месту, на котором сидят, по... словом, называйте как знаете, и так понятно. И сколько, вы думаете, он после этого прожил?

— А я его знала? — спросила миссис Ферриски.

— И секунды не прожил, упал замертво прямо у себя в прихожей. Ясное дело, само собой такое не случается. Что-то у него внутри лопнуло — запамятовал, как называется, — врачи сказали, которые его осматривали.

— Молоток — опасная штука, настоящее оружие, если держать его не на месте, — сказал Шанахэн. — Опаснейший инструмент.

— Ирония судьбы в том, — продолжал Ламонт, — что молоток этот он получил утром в день своего рождения. В подарок.

— Бедняга, — сочувственно произнес Ферриски.

Шанахэн, прикрыв рот сбоку своей негнущейся ладонью, прошептал нечто предназначавшееся только для мужских ушей, и сдержанный, негромкий смех прозвучал заслуженной наградой его шутке.

— Умер от удара молотком — нет, вы когда-нибудь слыхали нечто подобное? — воскликнула миссис Ферриски и, приложив изумленный пальчик к губам, стала поворачивать свое встревоженно-вопрошающее лицо от одного к другому.

— Никогда ничего подобного не слыхал, мэм, — ответил Ферриски.

— Может быть, я как-то иначе это себе представляю, — задумчиво произнесла миссис Ферриски. — Умер от удара молотком. Знаете, я видела такие огромные молотки — уголь колоть — в одном магазине на Бэггот-стрит, по шиллингу и девять пенсов за штуку.

— Шиллинг — красная цена такому молотку, — сказал Ферриски.

— Кстати, есть еще один господин, с которым лично я не советовал бы вам встречаться, — предостерег Шанахэн. — Лучше вообще не пускать его на порог. А зовут нашего старого друга, если по буквам: гэ-е-эм-о-эр-эр-о-и краткое.

— Интересно, кто бы это мог быть? — полюбопытствовала миссис Ферриски.

— О, он из таких, которые если уж проберутся к вам, вы это сразу глубоко прочувствуете, — объяснил Ферриски, игриво подмигивая своим приятелям. — Верно, мистер Шанахэн?

— Просто злодей, — ответствовал Шанахэн. — Как-то раз пришлось нам с ним повстречаться, но я живенько от него отделался. И след простыл.

— Все это от плохой крови, — повторил Ламонт.

В этот момент до слуха собравшихся донесся громкий стук в дверь. Миссис Ферриски встала и не спеша пошла открывать.

— Думаю, это мистер Орлик, — сказал Шанахэн. — Я говорил с ним сегодня. Вечером, насколько могу судить, он собирается заняться литературным творчеством. Конец вышеизложенного.

Автобиографическое отступление, часть девятая. Стоял конец лета, влажная удушливая пора, отнюдь не располагающая к комфорту и сугубо враждебная ощущению бодрящей свежести. Я возлежал на своей кровати и вел тягучую, ленивую беседу с Бринсли, который занял стойку у окна. По искаженному звуку его голоса я понял, что он стоит ко мне спиной, машинально наблюдая, как за вечереющим окном мальчишки гоняют по улице мяч. Мы обсуждали писательское ремесло и пришли к выводу о превосходстве ирландских и американских авторов в мире высшего литературного пилотажа. Внимательно изучив рукопись, отрывки из которой были представлены на страницах данной книги, Бринсли заявил, что решительно не видит никакой разницы между Ферриски, Ламонтом и Шанахэном, посетовал на то, что он назвал их «духовным и физическим тождеством», стал утверждать, что хороший диалог строится скорее на несходстве, чем на сходстве точек зрения и сослался на важность создания ярких характеров, каковое умение проявляется во всех высококлассных современных, передовых литературных произведениях.

— А у тебя, — сказал он, — все они похожи как две капли воды.

— Крайне поверхностное замечание, — ответил я. — Эти джентльмены могут смотреть на вещи и судить о них одинаково, однако на самом деле между ними существуют глубокие различия. Ну, скажем, Ферриски относится к брахицефальному типу, а Шанахэн — к прогнатическому.

— Прогнатическому?

Я продолжал беседу в той же манере, лениво и небрежно отвечая на наскоки Бринсли, отыскивая в потаенных уголках памяти слова, которые обычно редко пускал в ход. Впоследствии я подробно разработал эту тему, прибегая к помощи словарей и справочников и воплотив результаты своих изысканий в подобие меморандума, который и считаю своевременным предложить вниманию пытливого читателя.

42
{"b":"21036","o":1}