ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Кардинал и его информатор и советник провели ночь в казармах венгерского танкового полка, в личном кабинете начальника штаба, любезно предоставленном Палинкашем-Паллавичи. Для Миндсенти раздобыли кровать. Патер Вечери провел ночь в кресле.

Не спали до рассвета. Оруженосцам святейшего престола о многом надо было поговорить. Больше говорил патер Вечери. Он подробно информировал кардинала о политической ситуации в Европе и во всем мире, сложившейся после военной акции Англии, Франции и Израиля в зоне Суэцкого канала. Рассказал, что произошло в Венгрии за прошедшую неделю, какая обстановка сложилась в Будапеште, Дебрецене, Пече, Ваце, Дьере и других областных центрах.

Кардинала особенно заинтересовала позиция русских. Он спросил, действительно ли похоже на то, что советское командование выполнит неукоснительно соглашение, заключенное с Имре Надем, и выведет свои войска из Будапешта.

— Да, ваше преосвященство, выполнит. Советские танки уже покинули столицу.

— Вы это видели своими глазами? — Миндсенти приподнялся на постели. Он был очень бледен, очень серьезен.

— Видел, ваше преосвященство! Правда, сквозь слезы радости, но достаточно ясно. Уходят!

Кардинал закрыл глаза, боком, словно теряя сознание, свалился на постель и зашлепал губами, вознося богу благодарственную молитву.

При скупом свете ночника на суровом фоне солдатской постели лицо примаса показалось патеру Вечери не только величественным, как в замке, но и таинственно-прекрасным. Нет, это не просто лицо человека. Один из тех бессмертных источников, из которых Рембрандт черпал свое вдохновение. Свет и тени. Густая темнота и ослепительный поток золотого света. Коричнево-пепельный тревожный мрак и победно-радостная солнечная вспышка.

Патер Вечери с умилением смотрел на примаса. Этого человека он когда-то презирал! И не только презирал, — завидовал ему, считал выскочкой. Тщательно коллекционировал все плохое, что о нем сочиняли на Ватиканском холме, где в ту пору обитал Йожеф Пем в роли личного адъютанта у влиятельного кардинала Евгения Пачелли, папского нунция в Германии с 1917 по 1929 год, статс-секретаря Читта дель Ватикано — с 1930, а позже, с 1939 года, ставшего папой римским, Пием XII.

Примас кончил молитву. Повернулся к своему информатору и советнику и обычным, мирским голосом заговорил о самом главном, чего до сих пор самоотверженно не касался, надеясь на такт и чуткость собеседника. Тот оказался недогадливым, и кардиналу пришлось самому затронуть щекотливую тему.

— Что говорят обо мне венгры? — спросил он.

— Разное, ваше преосвященство. Одни давно примирились с пожизненным вашим заключением и будут удивлены, мягко говоря, вашему освобождению. Другие ждут не дождутся вас. Третьи боятся появления примаса в бушующем страстями Будапеште. Четвертые не прочь поставить вас к стенке, да руки коротки. Пятые хотели бы видеть вас в качестве достойного преемника мавра.

— Кого? — переспросил кардинал, в его лихорадочно-сияющих глазах сверкнуло осмысленное, живое любопытство.

— Мавра… того самого, который сделал свое дело и может уйти. Имре Надя.

Остроумие патера было вознаграждено улыбкой кардинала, первой с часа освобождения.

— Шестых нет? — спросил он, и его мягкая, женственная рука легла на руки патера Вечери.

— Есть и седьмые и двадцатые, но это уже только оттенки.

— Каких же венгров больше?

— Пятых, ваше преосвященство. Тех, которые хотели бы видеть вас преемником Имре Надя.

Кардинал слегка сжал руку патера и пытливо посмотрел на его тонкогубое, надежно защищенное умной, чуть лукавой усмешкой лицо. Прозрачные глаза Вечери ничего не выражали.

— А вы, мой друг, к какой группе принадлежите?

— К самой многочисленной, к самой скромной, самой осторожной и дальновидной.

Кардинал или не понял намека, или не пожелал ограничиться намеком, или хотел услышать ясный ответ на свой чрезвычайно важный вопрос. Строго смотрел на патера и ждал, что он скажет дальше.

Советник вынужден был до конца прояснить проблему.

— Видите ли, ваше преосвященство, я считаю, что опасно трясти яблоню, когда она только еще цветет, можно вместо урожая получить червивый плод, выкидыш, а то и просто кукиш.

Это прозвучало чересчур ясно, и кардинал невольно поморщился, будто ему в ноздри ударила зловонная струя.

Помолчав, придя немного в себя, он спросил:

— А как думают наши друзья?

— Мое мнение никогда не расходится с их мнением.

— А их мнение с вашим?

Это был неожиданный укол, и патер судорожно дернулся, чем выдал свою чувствительность. Смотрите, пожалуйста, какой прыткий кардинал! Полсуток не прошло, как дышит воздухом свободы, а уже палец в рот ему не клади. Надо было дать щедрую сдачу. И патер не поскупился. Сказал, смеясь:

— Я не имею своего мнения, ваше преосвященство, и не пытаюсь его иметь, как некоторые. Пользуюсь исключительно тем, что говорят и думают наши великие друзья. И по этой простой причине никогда не ошибаюсь, всегда точен в своих суждениях.

Кардинал не обиделся. Он поддержал патера коротким смешком, вернее хмыканьем, похожим на смех. Не дал себе воли примас, наступил на горло веселому настроению. Нельзя, не положено вчерашнему узнику коммунистической тюрьмы быть веселым. Побольше серьезности, суровости, глубокомыслия, величественного молчания, глубокой скорби. Весь Будапешт, вся Венгрия, весь мир должны знать, как задумчив, тревожен и печален был примас накануне своего возвращения в вековое гнездо архиепископов.

— А каковы планы наших друзей? — механически переходя на немецкий, спросил кардинал.

— Ваше преосвященство, это слишком неопределенно, и я затрудняюсь ответить.

— Уточняю: планы друзей в отношении Венгрии.

— Всемерная, ежедневная, ежечасная, все возрастающая поддержка в мировом масштабе, вплоть до ООН.

— Только бинтами и ватой, консервами и сочувственными речами?

— Не гневите бога. Столько уже сделано!

— Да, сделано много, но теперь и этого недостаточно.

— А что бы вы хотели?

— Прежде всего надо открыть, распахнуть настежь австрийскую границу для всех венгров-изгнанников, для всех европейцев, жаждущих защищать Венгрию.

— Это уже сделано.

— Нужны самолеты, танки, оружие. Нужны дивизии солдат. Пусть они называются добровольцами или еще как-нибудь. Нужно открытое, широкое заступничество за Венгрию таких великих держав, как Англия, Франция, Германия Аденауэра, Соединенные Штаты.

— Это невозможно. Ваше длительное пребывание в тюрьме, отсутствие газет и радио сделало вас, извините, оптимистом. Англия и Франция не могут за вас заступиться, они завязли в Египте и сами ждут американского заступничества в суэцком конфликте. Соединенные Штаты тоже не могут. Эйзенхауэр связан по рукам и ногам предстоящими выборами: забаллотируют или оставят еще на один срок в Белом доме. Остается доктор Аденауэр. Этот может, этот всегда готов рискнуть, но… В тройке, в пристяжке с великими союзниками ему цены нет, а в одиночку — ноль целых и ноль десятых.

— Грустно мне слушать вас, мой друг.

— А мне еще грустнее говорить это, ваше преосвященство. Да если бы моя власть, моя воля, я бы… и Египет, и Гватемалу, и Алжир бросил, отодвинул в резерв, в долгий ящик и двинул всю мощь Запада сюда, на Венгерскую низменность, где решается судьба человечества! Увы, господь бог не осенил ни Идена, ни Эйзенхауэра своим умом. Только один доктор Аденауэр вкусил, познал мудрость небесного владыки. Поэтому и живет восьмой десяток лет.

Кардинал после долгого молчания сказал:

— А если русские не уйдут из Венгрии, не выполнят своего обещания, неужели и тогда не помогут вам друзья?

— Уйдут! Вышибем!

— Войска такой империи?

— Вышибем или костьми ляжем.

— Перспектива не очень радужная.

Прояснив одну важную проблему, кардинал приступил к другой, тоже имеющей для него первостепенное значение.

— Что думает святейший престол о венгерских событиях?

54
{"b":"2105","o":1}