ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В отличие от бывалого ковбоя, за которого себя выдавал, я сел не на лошадь, а в арендованный «бьюик» и поехал вниз.

Это был старый алюминиевый фургон — последнее слово технического дизайна 30-х годов. Судя по потрескавшимся шинам колес, до самых осей погрузившихся в песок, он простоял здесь не менее пяти лет. Рядом стояла закопченная и заляпанная жиром решетка для шашлыка и протянута веревка, на которой висели рубашки и джинсы.

Неподалеку журчал ручей. Дверь фургона была открыта, пахло свежесваренным кофе.

— Кто вы такой, черт побери? — раздался позади меня женский голос.

— Я сам часто задаю себе этот вопрос, — ответил я, обернувшись.

— Вы похожи на новорожденного младенца. Хотите кофе?

Глава 3

— Салли, — сказала она, протягивая руку с серебряными браслетами на загорелом запястье. — Салли Кавана.

Это была очаровательная женщина. Она некоторое время смотрела на лежащие вдалеке горы, а затем снова взглянула на меня, и на ее губах вновь заиграла широкая улыбка. Я решил, что улыбка — это хороший знак. Я увидел, как под ее выцветшей рубашкой подрагивают груди. Наверное, при ходьбе они колышутся. От этой мысли у меня стал подниматься член. Когда-нибудь я стану наконец по-настоящему взрослым и слепое сексуальное возбуждение будет подавляться чувством ответственности и заботой о другом человеке. Но вид красивой женщины уже не будет, как раньше, пробуждать во мне радость жизни.

— Откуда вы взялись? — спросила она, пожимая мою еще не закоревшую, белую ладонь.

Почему у нее такие белоснежные зубы? — подумал я. Или они кажутся такими лишь на фоне загара?

— По-вашему, я не похож на местного жителя?

— Сразу видно, что вы прибыли оттуда, где или солнце не светит, или вы появлялись на улице только по ночам.

Салли не пользовалась макияжем и не нуждалась в нем, хотя, наверное, крем от загара уберег бы ее от пары морщинок в уголках рта. Ей около тридцати, подумал я. Хорошенькой, пожалуй, не назовешь — слишком волевое лицо. Но зато бездна очарования — глаза, высокая шея, сильные скулы, изящные линии рук. Мне нравился ее открытый взгляд, которым она смотрела на меня так, будто я прилетел с другой планеты.

Я тоже глядел на нее. Широкая улыбка Салли вызвала точно такую же и на моей физиономии.

— Вы устроились здесь как дома, — сказал я, радуясь, что она обосновалась на моей земле.

— Вы и разговариваете как не местный, — сказала она, остановившись, и склонила голову набок, словно прислушиваясь. — У вас английский акцент. Или вы просто дурачитесь?

— И то и другое, — признался я. — Но я вовсе не хочу морочить вам голову.

— А все так и норовят меня обмануть. Не будь я такой доверчивой, наверное, не торчала бы в этой чертовой пустыне. Как вас зовут?

— Форрест, — сказал я. — Форрест Эверс.

Она остановилась на ступеньках фургона.

— Вы сами покупали себе эти сапоги, Форрест? — спросила она и скрылась в дверях фургона, прежде чем я успел ответить.

Внутри фургон был залит светом. Салли заменила алюминиевую стенку на северной стороне рамой с натянутой прозрачной пленкой. Это выглядело как что-то непостоянное, как и все, что создано человеком в пустыне. Но при таком освещении были хорошо видны написанные маслом картины, расставленные возле кровати.

— Вы нарисовали их здесь, с натуры?

Салли сняла с полки, висевшей над плитой, две белые кружки.

— Это местные пейзажи. Я рисую гораздо больше, чем продаю.

Я стал разглядывать картины. Они были написаны грубыми нетвердыми мазками, без перспективы, как будто рисовал ребенок лет шести. И краски были яркие, какие предпочитают дети, когда они еще настолько наивны, что верят, будто синее — это синее, а розовое — розовое. На одной картине птица с радужным оперением пролетала над радугой в голубом небе. На другой духи индейцев парили над песчаными холмами.

— Мне нравится, — сказал я. — Как будто рисовал ребенок.

— Так оно и есть. Мне понадобилось много времени, чтобы научиться писать так просто. Можете купить одну из этих картин — она стоит дешевле, чем ваши дурацкие сапоги.

— Если бы у меня еще было, где ее повесить. Мне нравится вон та райская птица.

— Это птица Феникс, которая прожила пять тысяч лет, сгорела в огне, но возродилась из пепла. В Лондоне картина, наверное, не смотрелась бы. Мои краски не выдерживают перемены мест, они слишком яркие. Только в пустыне или при неоновом свете они не кажутся искусственными. Я продала сколько-то в художественные галереи Скоттсдэйла и Лос-Анджелеса.

— Это и есть ваша профессия — вы художник?

— Я думала, вы, англичане, не задаете нескромных вопросов.

Она взяла голубой кофейник и налила в белые кружки кофе.

— Форрест, неужели вас именно так все зовут — Форрест?

Я кивнул. Если есть какое-то уменьшительное от имени, которое дала мне мать, считая, что оно звучит по-английски, то я хотел бы его услышать. Фор? Реет? Форри?

— По правде сказать, Форрест, я и сама не знаю, чем занимаюсь. Я не Бог весть какой художник, но мне нравится считать себя им. Это освобождает меня от скованности.

— Мне вы совсем не показались скованной.

— Я имела в виду, что мне порой надоедает быть старой глупышкой Салли Каваной.

— Человек порой надоедает самому себе, — сказал я, принимая от нее чашку. — Возможно, вам просто нужно больше общаться с людьми. И я рад, что познакомился с вами, Салли.

— Нет, мне больше нравится жить здесь, где ни души в радиусе десяти миль. В сущности, я сама не знаю, зачем я приезжаю сюда: действительно чтобы рисовать или живопись лишь предлог, чтобы бывать здесь. Тут я, по крайней мере, не сталкиваюсь каждую минуту с ухажерами, которые липнут ко мне только потому, что я дочь Меррилла Каваны.

— Меррилла Каваны? Никогда о нем не слышал.

— Ну, его известность не распространяется на весь мир. Но ему принадлежит половина Финикса. Возьмите свой кофе, я кое-что Вам покажу. — Она вдруг остановилась в дверях, как будто о чем-то вспомнив. — Послушайте, вы тут назадавали мне кучу вопросов. А сами-то вы чем занимаетесь, Форрест?

— Ничем.

— Вы хотите сказать, что вы просто бродяга или просто плейбой?

— Я бывший автогонщик.

— Автогонщик? А разве это не глупо для взрослого мужчины — гонять на автомобиле, рискуя сломать себе шею? — Она с интересом посмотрела на меня. — Так вот откуда у вас морщины на лице!

— Вы не очень вежливы, — сказал я, сходя вслед за ней по ступенькам.

— Вы, значит, проезжали мимо и решили остановиться, чтобы набраться местных впечатлений?

— Моя мать выросла в этих краях. Когда я был мальчишкой, она рассказывала мне о своих прогулках верхом и купаниях в ручье.

— Где это было?

— В Англии. И в Нью-Йорке.

— Да нет, дурачина. Я спрашиваю, где именно она ездила верхом и купалась?

— Прямо здесь.

— Она выбрала неплохое место. Я уже говорила, что я сама выросла здесь. Сейчас немного прохладно, но если вы свободны, то советую вам искупаться. Может быть, я слышала о вас? Правда, я не считаю себя страстной болельщицей автомобильных гонок.

— Вы что-нибудь знаете о гонках «Формулы-1»?

— Да, конечно. Она проходит раз в год, вокруг нее поднимается страшная шумиха, а потом все успокаивается и остаются только горы мусора.

— Вот в этих гонках я обычно и участвовал.

— В гонках «Формулы-1»?

— Да. И мог бы стать чемпионом мира.

— Как интересно, — сказала она, на минуту закрыв глаза. — И что же вам помешало?

— Я не смог развить необходимую скорость.

Наконец-то она снова улыбнулась своей прежней милой и доброй улыбкой. Но лишь на мгновение. Лицо ее вновь приобрело жесткое выражение.

— Видите тот холм вон там? — спросила она.

Она показала туда, где, примерно на полпути до границы моих владений, высился холм из грязи, камней, песка, покрытый пожухшей травой, сухим колючим кустарником и кактусами. Таких холмов было здесь очень много.

3
{"b":"210762","o":1}