ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мы поднялись по лестнице, устланной ковром, и очутились в квартире профессора. Все выглядело так, точно Гренер жил в этой квартире десятки лет. Во всем чувствовался немецкий порядок. Мебель была аккуратно расставлена, ковры тщательно вычищены, рамы картин сверкали позолотой.

Мы вошли в гостиную. У Гренера происходило что–то вроде небольшого приема. Трудно было допустить, что все эти спокойно разговаривающие друг с другом люди находились в чужом, завоеванном и враждебном городе.

Гренер сразу увидел Янковскую и пошел к ней навстречу. В генеральском мундире он казался еще более долговязым и худым, чем в белом халате. Его грудь украшал Железный крест. Он оживленно закивал своей птичьей головкой, щелкнул каблуками и поднес к губам руку гостьи.

— Вы забываете меня, — упрекнул он Янковскую. — А старики обидчивы!

— Господин Берзинь, — назвала меня Янковская. — Он хотел лично поблагодарить вас.

— О, мы уже знакомы, и надеюсь, что подружимся! — приветливо воскликнул Гренер и выразительно посмотрел на Янковскую. — Хотя…

Он не отказал себе в удовольствии еще раз блеснуть передо мной цитатой из Шекспира.

Янковская холодно взглянула на Гренера.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она его.

— Дружба тверда во всем, но только не в делах любви, — перевел я.

— Это я поняла, — сказала Янковская и посмотрела на Гренера. — Но у вас не должно быть оснований меня ревновать.

— О, если бы я знал, что вы будете уделять столько времени господину Берзиню, — пошутил Гренер, — я бы запретил его лечить…

Янковская очень свободно, так, точно она была здесь хозяйкой, познакомила меня с гостями профессора.

Преимущественно это были офицеры, составлявшие ядро гитлеровской военной администрации в Риге, было несколько полуштатских, полувоенных чиновников, двое из них с женами, было несколько женщин без мужей, и среди них какая–то артистка; женщины были в вечерних платьях, многих украшали драгоценности. Наше появление отвлекло гостей Гренера от разговоров. На меня посматривали с интересом; вероятно, люди, находившиеся в этой аккуратной гостиной, слышали что–то обо мне. Но еще больше внимания вызывала Янковская. Ее здесь знали, и если женщины смотрели на нее с каким–то завистливым подобострастием, то многие мужчины поглядывали с откровенным вожделением.

Гренер подвел меня к какому–то мрачному субъекту в черной эсэсовской форме; на его лице смешно выделялись маленькие черные усики, такие же, как у Гитлера, и явно крашеные, потому что волосы на голове этого субъекта были рыжими, как лисий хвост. Субъект этот почему–то сидел в кресле, хотя возле него стояла дама, и молча созерцал окружающее его общество.

— Позвольте вам представить, — сказал Гренер. — Господин обергруппенфюрер Эдингер с супругой… — И в свою очередь назвал меня: — А это господин Берзинь… — Он сделал паузу и многозначительно добавил: — Тот самый!

Я поклонился толстой бесцветной госпоже Эдингер, но господин обергруппенфюрер не дал нам поговорить.

— Сядь, Лотта, — строго сказал он жене, поднимаясь с кресла, и своими цепкими пальцами обхватил мою руку повыше кисти так энергично, будто сдавил ее наручником. — Пойдемте, господин Берзинь, — очень отчетливо сказал он. — Мы должны познакомиться короче.

Он повел меня в столовую, где несколько офицеров, стоя у стола, пили вино. Обергруппенфюрер бесцеремонно раздвинул бутылки и поднял графин с бесцветной жидкостью.

— Мы в России и должны пить русский шнапс, — категорично сказал он, наполнил две большие рюмки и протянул одну мне. — Прозит!

Мы выпили.

— Сейчас будет музыка, — сказал обергруппенфюрер так, точно отдавал команду. — Поэтому надо наслаждаться музыкой. Идите к своей даме.

Действительно, в гостиной высокая красивая дама в розовом платье, которую называли артисткой, стояла у рояля и собиралась петь. Я подошел к Янковской.

— Что это за тип? — спросил я ее шепотом, поведя глазами в сторону своего нового знакомого.

— Начальник гестапо Эдингер, — почти неслышно ответила Янковская. — Будьте с ним полюбезнее.

Я только вздохнул. Мог ли я еще недавно вообразить, что мне придется очутиться в такой компании!

Тем временем дама в розовом платье запела. Она исполняла романсы Шумана. Это действительно была настоящая артистка, и успех ей был обеспечен в любой аудитории.

Она исполнила несколько романсов, ей аплодировали, негромко и недолго, как принято в светском обществе, и вдруг после Шумана, после мечтательного, мелодичного Шумана она запела «Хорста Весселя», любимую песню штурмовиков, песню гитлеровских головорезов. Она пела со смущенным видом, отдавая дань обществу, в котором находилась, как будто конфузясь, точно делала что–то неприличное.

Да, это был не Шуман! Лица слушателей побагровели, многие встали, кто–то начал даже подпевать.

Мне показалось, кликни кто–нибудь сейчас клич — и все устремятся на улицу грабить, жечь, резать.

После певицы, не ожидая приглашений, почти по–военному к роялю подошел сам Гренер и сел на черный полированный табурет. Если правильно говорят, что музыка выявляет душу людей, я бы сказал, что у Гренера совсем не было души. Играл он хорошо знакомые ему произведения, потому что почти не заглядывал в ноты, каждую музыкальную фразу проигрывал очень тщательно, но никогда в жизни я еще не слышал такой сухой игры. Сначала я удивился этой необычной сухости, но потом заметил, что Гренер почти не пользуется педалью. Ударит по клавише и оборвет звук — звук не растет, не плывет, не вступает в общение с другими. Никогда раньше я не мог себе представить, что рояль можно превратить в барабан. Гренер сыграл увертюру к «Мейстерзингерам», две прелюдии Баха и затем «Приглашение к танцу» Вебера. Легкое, изящное «Приглашение». Во что он его превратил!

Клавиши защелкали под его пальцами, точно кастаньеты, гостиная наполнилась треском…

И вот в то время, когда этот интеллектуальный нацист играл Вебера, я услышал за своей спиной хриплый шепот:

— Господин Берзинь, нам с вами надо встретиться.

Я обернулся. За моей спиной стоял обергруппенфюрер Эдингер.

— Зайдите ко мне в канцелярию, — продолжал Эдингер. — Я буду ждать вас в ближайшие дни.

«Тоже «приглашение к танцам», — подумал я, — приглашение, отказаться от которого в данный момент было для меня невозможно…»

Так я втягивался в игру, которая вряд ли могла окончиться чем–нибудь для меня хорошим!

После музыки нас пригласили ужинать. За столом прислуживали два денщика, выдрессированные, как хорошие лакеи. Мне показалось, что не пил один Гренер, недаром Янковская назвала его сдерживающим началом. Этот старый сухой человек подчеркнуто ухаживал за моей спутницей; она точно гальванизировала его, наполняя это холодное, надменное существо какими–то человеческими эмоциями.

Янковская, кажется, была единственной гостьей, которую Гренер вышел проводить в переднюю.

Она и отвезла меня домой.

Мы поднялись в мою квартиру. Марты не было видно, должно быть, она спала. Когда я заглянул в спальню, Янковская сидела на моей кровати. У нее был какой–то понурый вид, точно она ожидала побоев.

— Хотите, я останусь у вас? — спросила она. — Вы можете стать преемником Блейка во всех отношениях.

Я покачал головой.

— Вы волевой человек, — насмешливо сказала Янковская. — Вы даже начинаете мне нравиться.

— Я вас не совсем понимаю, — сказал я. — Вероятно, вас связывало с Блейком какое–то чувство, как же вы можете искать близости с человеком, товарищи которого убили вашего любовника?

— Каких товарищей имеете вы в виду? — спросила она меня таким глухим голосом, точно разговаривала со мной откуда–то очень издалека.

— Я имею в виду советскую разведку, — сказал я. — Ведь вы говорили, что Блейка убила советская разведка?

— Ах, да при чем тут советская разведка! — устало произнесла Янковская. — Уж если на то пошло, Блейка убила я сама.

ГЛАВА V. На собственной могиле

Пусть не посетуют на меня за то, что я почти ничего не говорю о тех грозных событиях, которые потрясали тогда весь мир. Я хочу описать всего лишь один эпизод в цепи многих событий того времени, описать так, как он сохранился в моей памяти.

12
{"b":"217195","o":1}