ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Базилевс с легким сожалением вздохнул, отошел от края площадки:

– О чем это я? А, да. Болгария[1]. С ней мы тоже дружили против Руси. Но настала пора поссориться, Ираклий. Думаю я, это случится не через год и не через два. Я уже выбил скамью из-под ног у половины возможных бунтарей. Найду управу и на командующих. Кому почет пообещаю, кого куплю, кого приласкаю, кого на кол посажу, у кого детей в заложники заберу. Слабое место есть у каждого. К тому же, война всегда сулит большую прибыль и славу, нежели прозябание в монастырских кельях, – это понимает каждый центурион. Когда они узнают, что начался поход на богатую Болгарию, их преданность империи возрастет многократно… Но я не хочу, чтобы в это время кто-то ударил меня в спину. Даже если это будет не война, а обычное для русских развлечение с осадой Константинополя, получением откупа и разграблением окрестных селений.

– Я понимаю вас, базилевс, – согласился монах. – Эта предусмотрительность свидетельствует о вашей мудрос…

– Я сам знаю, что такое мудрость, а что глупость, Ираклий! – неожиданно резко оборвал его Василий. – И позвал сюда не для того, чтобы ты лил мед мне в уши! Я хочу, чтобы Русь прекратила наконец свое существование! Она мне надоела! Ты можешь это сделать, слуга обители святого Евагрия[2]?

– У обители нет войска, базилевс, – мягко возразил монах.

– Свалить Русь мечом пока еще не удавалось никому, – поморщился император. – Скорее, наоборот. Я не желаю, чтобы Византия разделила судьбу Хазарского каганата – не для того я помазан Господом на это царствие. Поэтому злить русских нельзя. С ними нужно говорить ласково, не жалея елея и подарков, уверять в дружбе своей и милости. Но при этом истребить надобно всех, под корень. А кто еще способен на это, кроме воспитанников обители? Прийти со словом добрым и руками открытыми, стол и кров разделить с благодарностью. А потом кому яду в хлеб капнуть, кому глаза отвести, кого словом тайным заворожить, кому дары великие пообещать. Глядь – и режут уже дети родителей своих, внуки друг другу глотки рвут, дочери на помосте у торговцев стоят… Что молчишь, Ираклий?

– Напраслину возводишь на обитель, базилевс. Мы люди набожные, мы лишь мудростью древней интересуемся, да богу нашему, Иисусу Христу, молимся.

– Мне не интересно, кому вы молитесь, Ираклий, – отвернулся Василий. – Хоть богу, хоть Сатане, прости Господи, – обмахнулся он знамением. – Меня волнуют дела государственные. И государству моему желательно, чтобы заместо мира и покоя у соседей наших славянских распря кровавая началась. Чтобы резали они друг друга день и ночь, пока реки от крови вспять не потекут, и города и веси их не обезлюдят. И чтобы северным границам империи моей никаких опасностей более от них не исходило. Ты меня понял? Подумай, Ираклий. Гнев мой может быть страшен, но и милость велика. Выбирай, чего больше желательно обители: служить воле моей или пытаться устоять супротив моего гнева?

– Все мы ищем твоей милости, базилевс… – На этот раз монах поклонился довольно низко, всячески выражая почтительность. – Однако силы наши не столь велики, чтобы исполнить воистину великие замыслы твои…

– Ты хочешь сказать, я ошибся в тебе, Ираклий? – саркастически ухмыльнулся Василий. – В тебе и в обители твоей?

– Мы всего лишь немощные старцы, что ищут мудрость и исполняют постри…

– Ну, что же, – пожал плечами император. – Немощные так немощные. Однако же, коли мудрость ваша немощи сродни, то и беречь ее, я мыслю, ни к чему. Слышал я, Ираклий, старцы твои все книги в моей библиотеке читают да переписывают. И ведомо мне, что книги те, со времен языческих, от древних эллинов и римлян сохранившиеся, на коже человеческой писаны[3]. Пергамент тонкий из кожи младенцев выделан, обложки из тисненых шкур рабских сшиты. Духовник мой, отец Иосиф, уж не раз требовал, чтобы отпели мы книги сии в соответствии с законом христианским да земле предали. Мыслил я, важны книги эти. Но, коли силы они никакой не дают, сегодня же велю их похоронить под присмотром стражи и монахов Афонских.

– Остановись, базилевс! – охнул монах. – Не губи мудрости древней! Не истребляй слова божьего!

– Ступай, Ираклий, – небрежно отмахнулся правитель и пошел вдоль стены к лестнице. – Ты сам признал, что пользы от тебя государству моему ждать не нужно, и грехов ради обители вашей я на себя принимать не стану. К концу недели моя библиотека от книг, из плоти человеческой сделанных, очищена будет. Негоже их в доме держать. А куда их еще деть, коли не в землю освященную положить?

– Отдай их нам, базилевс! – крикнул монах. – Отдай обители Евагрия!

– Ты что-то сказал, Ираклий? – остановившись, обернулся император.

– Отдай эти книги нашей обители, о великий… – опустился на колени монах. – В них мудрость веков, базилевс, в них тайны забытых богов и неведомых магов, в них откровения ангелов и демонов. Не истребляй их, именем Господа умоляю тебя, Василий!

– Наверное, послышалось, – кивнул император и снова двинулся к лестнице.

– Я сделаю это, базилевс! – Монах тяжело вздохнул и поднялся с колен. – Я поеду на Русь, наведу морок на народы тамошние, подыму брата на брата и отца на сына. Ты можешь больше не беспокоиться об этой стране. Считай, ее больше нет. Но за это ты отдашь нашей обители писанные на языческом пергаменте книги.

– Я же говорил, что слабое место есть у каждого, Ираклий, – усмехнулся Василий. – Ты был упрямым, но я не злопамятен, колдун. Вы получите все богопротивные книги, прости, Господи, меня за грех мой. Ты получишь от меня милостивые письма к князю Киевскому, дары ему и двору княжескому. Поедешь туда, дабы доказать любовь нашу к соседям северным, желание дружбы, мира и общего благополучия. Ну, а что делать… Что делать, ты знаешь.

Опочка

Тропинка неприятно чавкала под ногами, и в такт ее чмоканью болото неизменно отзывалось крупными шумными пузырями. Правда, примотанный к запястью серебряный крестик не нагревался – значит, колдовства не было. Над ухом, словно зуммер старого пейджера, непрерывно жужжали комары, надеясь выискать не натертое полынью место, по ноге постоянно стучала прицепленная к ремню сабля, да вдобавок богатырская лошадь постоянно норовила сжевать что-то у ведуна с правого плеча. Богатырская – не в смысле сверхмогучая, просто эта лошадь принадлежала богатырю Радулу, киевскому боярину. Впрочем, она и на самом деле выглядела настоящим першероном. Боярин ехал за Олегом верхом, ведя в поводу свою заводную кобылу и обоих Серединских скакунов. Что же, и на том спасибо.

Болото выпустило очередную серию гнилостных бульков, и ведун недовольно покосился в их сторону. Вот из таких, сказывают, новорожденные криксы по ночам и выскакивают. А еще – навки светящиеся лезут да болотницы зеленоволосые. В общем, не стоит в здешних местах надолго задерживаться. Это мелкая нечисть темноты ждет, а леший или болотник может и днем закружить-заморочить.

– Не иначе, сговорились душегубы с водяным, – проворчал Середин, ускоряя шаг. – Дары да жертвы ему приносят, а он их от слуг своих прикрывает. Али колдуна сильного в ватаге имеют.

– Ты мне токмо покажи, – низко пробасил Радул. – А уж там их никакая черная ворожба не спасет.

Олег вздохнул, глядя под ноги. Предполагалось, что он должен искать в траве следы неведомых татей, которые на тракте от Пскова к Великим Лукам балуют, однако разбойнички ухитрились протоптать среди рыхлых торфяников такую колею – с завязанными глазами не заблудишься. Непонятно только, почему при подобной открытости душегубов ни псковский воевода их до сих пор по березкам не развесил, ни местные охотники. Опочка-то – селение большое, сотни полторы дворов. Тоже пытались лихих людишек заловить, когда девки, скотина али телеги с добром пропадали.

вернуться

1

Следует напомнить, что Булгария и Болгария – разные страны. Первая находилась на Каме и Волге, вторая – на Балканском полуострове.

вернуться

2

Евагрий Поптийский (346-399 гг.). Диакон и проповедник в Константинополе, затем (с 383 г.) монах в Питримской пустыне. Считается одним из провозвестников исихаизма – мистического течения в христианстве. Исихаизм возник примерно в IV веке, спустя несколько веков исчез вместе со своими тайнами и был возрожден в XIII веке как учение Григория Паламы, ставшее затем официальной доктриной Византийской церкви.

вернуться

3

Этот факт являлся причиной того, что все армии, захватывавшие Рим или Византию, неизменно обращались с подобным «культурным наследием» так, как требовали погребальные обряды победившего народа: сжигали или захоранивали.

2
{"b":"218021","o":1}