ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Кравер задал вопрос, словно обращаясь к самому себе:

– Зачем люди стремятся к счастью?

– Не знаю, мой генерал. – Я затруднялся ответить ему. – Мне всегда казалось, что счастье – это самоцель.

– Вы ошибаетесь. Мы хотим достичь счастья, чтобы оставить его потомкам.

Неподалеку мы заметили человека, который не спеша вел коня в конюшню. Было слышно, как копыта животного размеренно цокают по булыжникам, и этот звук в сочетании со звоном струй фонтана ласкал ухо. Чуть дальше, у правого флигеля, виднелось некое подобие хижины, построенной из неочищенных от коры и сучков бревен. Кравер рассказал мне, что в детстве Ричард часами играл там. К левому концу здания примостилась белая беседка. Уильям, по словам Кравера, часто использовал ее, чтобы добиться расположения очередной пассии. (Какая грустная улыбка мелькнула на губах герцога, когда он показывал мне оба эти сооружения!) На половине пути между хижиной и беседкой, как раз напротив входа в дом, рос дуб. Дерево было таким огромным, что в его стволе сделали проход. Я сам прошел через это дупло, направляясь по дорожке к дому.

– Убийцы – самые страшные воры. Они крадут у людей самое ценное, что у них есть, – их прошлое и будущее.

Кравер больше не испытывал ко мне враждебности. Он оперся руками на перила балкона. Сейчас его голосом говорило отчаяние. Способны ли мы представить себе стон дерева, сраженного убийственным топором? Я представляю себе его плач с того дня, когда герцог Кравер произнес:

«Посмотрите вокруг, господин Томсон, посмотрите внимательно. Все это умрет вместе со мной».

4

Детство Маркуса и его счастье кончились одновременно. Наступил день, когда мужчины перестали умиляться его театральным представлениям, а женщины больше не плакали. Никто не хлопал в ладоши: зрители уже не видели перед собой ребенка, читающего монологи Шекспира. Маркусу было в то время семнадцать или восемнадцать лет. Он даже не мог представить себе, с какой скоростью разрушится его мир.

Доходы труппы пошли на убыль, а ссоры случались все чаще. Марта заболела. Жар не позволял ей подняться и выйти из шарабана, и, когда она кашляла, на платке оставались черные и алые следы мокроты.

Маркус стал невольным свидетелем бегства своего отца. Однажды ночью, когда он спал под тарантасом, пристроившись рядом с Пепе, его разбудил шум. Это был Мирно. С мешком на спине он бежал быстро, словно вор, только что обокравший какой-то дом. Отцу и сыну больше никогда не суждено было увидеться.

Не мое дело сейчас осуждать Мирно Севича. Но получилось так, что Маркус остался на свете один. Не прошло, наверное, и шести дней после бегства отца, как умерла Марта. Весь мир Маркуса рухнул менее чем за неделю. Власти ближайшего городка позаботились о похоронах Марты, а медведя Пепе они отправили на живодерню. Маркус рассказал мне об этом совершенно бесчувственным тоном.

Безусловно, местные власти поступили достаточно гуманно по отношению к безвестному сироте. После похорон Марты Маркуса приютили в приходской церкви. На шахтах в то время были нужны рабочие руки. Однако Маркус выдержал недолго: существование под землей пришлось не по душе юноше, взращенному на воле. Два месяца спустя он выбрал жизнь, полную приключений. Возможно, он поступил правильно: в том городке было немало молодых людей, страдавших силикозом, худых, как щепки, с впалыми щеками и огромными лиловыми мешками под глазами. Одним словом, тот короткий период оставил больше строчек в моих записях, чем воспоминаний в голове Маркуса. Когда его попросили зарегистрироваться в муниципальном реестре, он записался как Маркус Гарвей, а не как Маркус Севич. Причину такого решения вы уже знаете.

Он странствовал, беспорядочно меняя планы, с запада на восток, считая Лондон смутной целью своего путешествия. По дороге ему приходилось подрабатывать на разных фермах, но ни на одной он не задерживался больше двух или трех недель. Таким образом однажды он оказался в поместье герцога Кравера.

Ему предложили неплохой заработок, постель, крышу над головой и пропитание. До Лондона оставалось совсем немного, и Гарвею не терпелось увидеть самый великий город Земли. Маркус был молод – самое время показать себя миру. Почему же он все-таки остался в поместье? По его словам, чтобы поднакопить денег. Мне же кажется, что причины его решения крылись в совершенно иной области.

Жизнь в поместье была прямой противоположностью его кочевому детству. Его всеобъемлющую свободу теперь, в поместье Краверов, строго разграничивали прочные рамки. Господа всегда оставались господами, а прислуга – прислугой. Маркус с удивлением обнаружил, что неравенство людей может быть им в удовольствие, при условии, что обе стороны принимают его добровольно.

Существовала, однако, еще одна причина, объясняющая привязанность Маркуса к дому Краверов. Возможно, он и сам не осознавал ту силу притяжения, которая приковывала его к этому месту. Именно так всегда и случается: самые сокровенные мотивы бывают у всех на виду. Я почти не сомневаюсь в том, что Маркус остался из-за дуба, того огромного дуба, на полпути между беседкой Уильяма и хижиной Ричарда.

С юных лет меня привлекала притча о блудном сыне. Мне казались достойными восхищения святое терпение отца и его радость при встрече с сыном, промотавшим половину его состояния. Я часто задавался вопросом: а как бы он поступил, если бы вместо одного блудного сына у него было двое? Испытал бы он такую же радость по их возвращении?

Теперь я знал, что такой отец существовал, и имя ему было герцог Кравер. У обоих его сыновей было темное прошлое, и оба поставили под удар свое будущее. И тот и другой вернулись в отчий дом, промотав впустую половину жизни.

Маркус работал на конюшне и на кухне. Однако, как только у него выдавалась свободная минутка, он забирался на тот огромный дуб, что рос между беседкой и деревянной хижиной. Там, между небом и землей, он чувствовал себя счастливым.

Маркус хорошо знал всех кучеров поместья. Они были безупречно честны, как и слуги этого дома. Однако в тот день в конце октября, когда Уильям Кравер приехал домой, эти люди вели себя как контрабандисты. Когда карета проезжала под дубом. Уильям поднял глаза и заметил Маркуса, который отдыхал, вытянувшись на большой ветке. Иногда красота какого-нибудь предмета одновременно внушает нам и страх: таковы были светлые глаза сына герцога, излучавшие холодный блеск кварца. Маркус почувствовал себя белкой, в которую целится браконьер.

На протяжении следующих дней Маркус и Уильям почти не виделись. Уильям редко выходил из своих комнат.

К тому же он обращался со слугами так, словно они были бесплотными призраками или предметами мебели. Впрочем, такое обхождение приносило им меньшие неприятности, чем тот взгляд, который достался Маркусу, когда он лежал на ветке дуба.

Прислуга говорила о прошлом Уильяма шепотом. Он занимался какими-то весьма подозрительными финансовыми аферами. Кто-нибудь другой, не обладавший связями Уильяма и не носивший фамилии Кравер, например такой человек, как Маркус, гнил бы двадцать лет в тюрьме за подобные дела. (Справедливости ради надо сказать, что личность, подобная Маркусу Гарвею, никогда бы не смогла участвовать в заседании совета банка.) Возмущение в обществе по поводу махинаций Уильяма еще не затихло, и он предпочел добровольную ссылку, рассчитывая на то, что благодаря знакомствам отца удастся как-то замять дело.

Луч имеет свойство освещать предметы в зависимости от того, откуда он исходит: снизу или сверху. С силами, движущими поступками людей, дело обстоит так же. Одними управляет сила, исходящая сверху, другими – с самого низа. Два организма могут обладать практически одинаковым зарядом энергии, но их траектории окажутся различными из-за движущей ими силы. Не нужно большого труда, чтобы догадаться, какие силы вдохновляли Уильяма Кравера.

Однажды Маркус и Уильям встретились. Проходя мимо беседки, Маркус не заметил в ней Уильяма. Тот что-то рассматривал.

14
{"b":"21868","o":1}