ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Вы можете наконец заткнуться? – рассердился Уильям. Там действительно слышались какие-то звуки. Шепот.

Он прерывался, потом возникал снова. Это был печальный голос, произносивший только гласные звуки. Порой казалось, он звучал издалека, порой – совсем рядом; им не удавалось определить расстояние. Своды пещеры могли поглощать звуки или отражать их. Так слышно радио, если прикрыть приемник подушкой.

– Наверное, это негры поют там, наверху, – предположил Ричард.

Но Маркус прекрасно знал, что голос слышался не снаружи. Именно он подал братьям идею подойти к одной из круглых дыр в стене и посветить туда. Он пытался рассмотреть что-нибудь в глубине туннеля при помощи слабого света спичек. Гарвей переходил от одного туннеля к другому и вглядывался в темноту, пользуясь короткой вспышкой пламени. Он повторял эту операцию много раз, но видел только кромешный мрак.

На высоте его колен оказалась маленькая совершенно круглая дырка, не больше, чем пушечное жерло. Гарвей нагнулся.

– Что ты там ищешь в этой маленькой дырке, Маркус? – засмеялся Ричард. – Мышей?

– Все ясно! – заключил Уильям. – Скорее всего, это полевые крысы. Когда они начинают свою потасовку, то шумят погромче, чем стадо свиней. Поставим крысоловки, чтобы обезьяны перестали их бояться.

Братья Краверы расхохотались. Обычные крысиные разборки. И больше ничего. Спичка Маркуса потухла. Он зажег еще одну, не отходя от небольшого туннеля, который был расположен так низко, что ему приходилось стоять на коленях. Гарвей просунул в дыру голову и вытянутую руку со спичкой. Его тело оказалось наполовину в туннеле. Он снова чиркнул спичкой. Вспышка на секунду ослепила его. Маркус моргнул.

– О Господи! – закричал он, отпрянув назад. – Господи боже мой!

9

В римской истории есть такой эпизод: Марк Антоний подносит корону Цезарю, тот отказывается от нее, и народ начинает ему аплодировать. В действительности Цезарь сгорал от желания носить корону, и сцена была лишь ловким приемом, чтобы узнать мнение плебса, не скомпрометировав себя. В тот день в кабинете Нортона я стал участником подобной инсценировки, потому что адвокат был одним из тех людей, которые из осторожности и стратегических соображений говорят о своих убеждениях только тогда, когда им становятся ясны взгляды собеседников.

Новые главы понравились ему гораздо больше, чем первые. На сей раз он переворачивал страницы и кивал головой. Было даже слышно, как он тихонько шепчет себе под нос: «Так, так, хорошо, прекрасно, так». Дойдя до описания появления тектона, Нортон остановился и набрал воздуху в легкие. Потом прочитал еще несколько страниц и сказал:

– Он решительно сошел с ума, не правда ли? Для него одного надо было бы построить сумасшедший дом.

– Вы считаете его помешанным? – спросил я и после долгих колебаний продолжил: – Нет, я бы этого не сказал. Маркус не сумасшедший. Как это ни прискорбно, я должен признаться, что он внушает мне доверие. Может, вам это и покажется странным, но я верю его рассказам.

– Браво! – закричал вдруг Нортон и стукнул кулаком по столу. Из стакана выплеснулась вода. – Я так и знал! Я был уверен, что вы не согласитесь со мной!

– Маркус говорит правду. У меня нет опыта полицейского, но я оцениваю его рассказ с другой точки зрения. – Тут я покачал головой. – Мое дело – сочинять истории. А в этой все швы подогнаны совершенно точно. События рассматриваются под разными углами зрения, но все сходится. Маркус не настолько искушенный рассказчик, чтобы придумать такую сложную историю. И, по правде говоря, я не думаю, что на свете найдется сумасшедший, способный сочинить такой безумный сюжет. – Я помолчал. Потом взглянул на Нортона: – С другой стороны, братья Краверы по-прежнему ведут себя как негодяи. И я не намерен в этом вопросе деликатничать.

– Никто не просит вас изменять себе, – сказал Нортон, – я просто рад тому, что теперь их злодеяния переместились на второй план. Таким образом, поведение Маркуса кажется более достойным и вследствие этого его будет легче защищать.

Я не мог до конца понять Нортона. Теперь он уже не говорил о моих записях, как о показаниях обвиняемого in extenso. Из его слов следовало, что мое произведение выходило за рамки юридического документа. Я спросил его:

– Вы думаете, что моя работа поможет вам защитить Маркуса? Вы увидели проблеск надежды?

– Это исключительно интересная история, я вас об этом предупреждал. Только настоящий писатель может вознести ее на достойную высоту. – Тут он улыбнулся. – Будем надеяться, что вы справитесь с этой задачей. Делайте свое дело, господин Томсон. У вас должна получиться прекрасная книга. А мне предоставьте выбирать стратегию защиты в суде.

Что ж, в конце концов это было его дело. Я перевел разговор на тему, которая касалась лично меня:

– Хочу вас предупредить, что книга будет готова не скоро. История Гарвея богата событиями. А поскольку у меня теперь только один час в две недели для бесед с Маркусом, то написание книги может растянуться надолго. Раньше я мог разговаривать с ним дольше, – пояснил я, – однако с некоторого времени у него появился еще один посетитель. Гарвей сказал мне, что это единственный друг, который у него остался в этом мире. Вы что-нибудь знаете об этом?

Нортон неопределенно махнул рукой. Его это не интересовало. Он заложил руки за голову и откинулся на стуле. Потом поднял одну руку над головой и повертел всеми пятью пальцами в воздухе, словно выкручивал лампочку из патрона:

– Можем ли мы отказать ему в дружеском общении? Это было бы бесчеловечно. Тюремный рацион состоит из гороха и картошки, мясо дают раз в три недели. Если эти посещения утоляют его духовный голод, то книга от этого только выиграет. – Не дожидаясь моей реакции, он продолжил: – Да, да, я сам знаю, что у нас времени в обрез. Однако в судах дела зачастую неожиданно затягиваются, и я очень надеюсь, что какая-нибудь заковырка в процедуре позволит нам выиграть время, которое нам так необходимо.

Эту речь он произнес, не отрываясь от чтения рукописи. Перевернув последнюю страницу, он посмотрел в потолок.

– Не понимаю, – размышлял вслух Нортон, – история уже продвинулась так далеко, а она все еще не появилась.

– Она? О ком вы говорите? – спросил я.

Нортон собирался мне ответить, но в этот миг мы услышали какой-то отдаленный шум. Казалось, множество хриплых голосов сливались в общий гул, который напоминал звуки, сопровождающие кораблекрушение огромного судна.

Шум нарастал. Когда мы открыли окно, звуки ворвались в комнату подобно живому существу.

Проспект залила людская река. Толпа пела патриотические гимны, двигаясь в сторону Трафальгарской площади. Мы недоумевали. Рядом с нами открылось еще одно окно. Какой-то клерк точно так же, как мы, взирал на толпу, облокотившись на подоконник. Адвокат спросил у него, что случилось.

– Вы что, и правда не знаете? – Нас разделяло совсем небольшое расстояние, но ему приходилось кричать, чтобы мы его услышали. – Началась война!

– Какая война? – спросил я.

Тысячи глоток выводили патриотические гимны. Сосед Нортона приложил руку к уху:

– Что вы сказали?

– Я спрашиваю, – прокричал я, сложив руки рупором, – против кого мы воюем?!

Клерк развел руками:

– Все воюют со всеми! В войну включилась вся Европа!

Нортон отошел от окна и пустился в пляс. Он был крайне возбужден. Я прикрыл окно, чтобы мы могли слышать друг друга, и сказал:

– Я и не знал, что вы такой патриот.

– Вам тоже следовало бы радоваться, – произнес он.

Я был с ним в корне не согласен:

– Я придерживаюсь мнения, что войны ведутся отнюдь не из патриотических соображений, а из жажды обогащения и потворства самым жестоким инстинктам.

Он остановился:

– Вы всегда были и будете антисоциальным элементом. – Нортон дружелюбно рассмеялся. – В данном случае я имел в виду не высокие сферы политики, а дело Гарвея.

27
{"b":"21868","o":1}