ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Однако, за исключением этого эпизода, их жизнь целиком была занята строительством. Они трудились не покладая рук, и вот однажды поздним вечером, через неделю после начала работ, Амгам подошла к крепости. Стена, величественно возвышаясь, поражала той особенной красотой, которая свойственна произведениям человека, воздвигнутым среди дикой природы.

Тысячи насекомых наполняли влажный и прохладный воздух резкими звуками своих песен. В стене из бревен была сделана дверь, которая могла опускаться и подниматься, как мост замка. Если бы частокол окружал огромный циферблат, то вход в крепость оказался бы на отметке «шесть». Справа и слева от подъемного моста, на отметках «пять» и «семь», строители сделали проемы, чтобы наблюдать за «муравейником», и бойницы, в которые можно было просунуть ружья. На отметке «двенадцать» тоже устроили бойницу. Идея Ричарда состояла в том, чтобы обеспечить перекрестный огонь и убивать захватчиков, как только они покажутся у выхода из шахты.

Амгам вошла внутрь пространства, которое ограничивала стена. Никто не препятствовал ей. Братья Краверы и Маркус были настолько обессилены тяжелой работой, что у них не хватило духа помешать девушке. Они последовали за ней и стали наблюдать, как Амгам обследует стену. Неизвестно почему, мнение Амгам вдруг стало для них чрезвычайно важным.

Над бойницами внутри частокола висели керосиновые лампы. В их холодном свете на стенах двигались тонкие изломанные тени. В какой-то миг все девять теней – нет, двенадцать, считая тени Амгам, – остановились. Девушка наконец поняла, что постройка предназначалась исключительно для военных целей. Она подошла к «муравейнику» и стала рассматривать сооружение с точки зрения солдата, который поднимается из недр земли на ее поверхность. Затем села в обычную позу, подогнув под себя ноги. Маркус, Уильям и Ричард не могли отвести от нее взглядов. Наконец Амгам сделала легкий жест.

Слова оказались лишними, потому что все трое поняли ее. Дело было даже не в движении руки, а в ее опущенных плечах, выражавших разочарование зрителя. Амгам испытывала чувство им незнакомое – боль за другое существо, подобное нашему чувству стыда за другого.

На Ричарда это подействовало сильнее, чем на других.

– Уведите ее отсюда, – сказал он со слезами в голосе. – Ради всего святого, уведите ее.

Никто не обращал на него внимания, и в конце концов он сам ушел из крепости. Уильям и Маркус остались одни внутри частокола по разные стороны от «муравейника». Три лампы издавали тихий шорох высвобождавшегося газа, который накладывался на шумы сельвы. Маркус боялся, что теперь, узнав о его чувствах к Амгам, Уильям использует это как еще один вид оружия. Но в тот вечер Уильям казался другим человеком.

Маркус в изнеможении сел, прислонившись спиной к частоколу. Уильям подошел и встал прямо перед ним.

– Она появилась из-под земли… как червяк… а ты ее любишь… любишь…

В его словах не было презрения. Он говорил, скорее, как человек, который пытается решить кроссворд в газете «Таймс» и делает это вслух. Уильям взял одну из керосиновых ламп, вокруг которой кружились мириады мушек и ночных бабочек, поставил ее на землю между ними и присел. Потом поймал одну из самых больших белых бабочек, сжал ее крылья двумя пальцами и бросил насекомое в колбу лампы. Бабочка вспыхнула, как бумажный воздушный змей. Уильям не отводил от нее взгляда.

– Скажи мне, Маркус Гарвей, что тебе в ней нравится? Я хочу это знать.

Уильям разгадал его тайну, поэтому скрывать от него что-либо не имело смысла. К тому же у Маркуса не было сил начинать диалектический спор с человеком, который превосходил его во всем.

– Мне нравится трогать ее, – ответил он.

Никогда еще глаза Уильяма не были так похожи на глаза акулы. В акульих зрачках нет ни грамма любви. Но в глазах младшего Кравера в тот вечер светилось еще и осознание того, что они никогда не станут другими. Уильям ушел в свою палатку. К ней. Он будет насиловать Амгам с беспристрастностью ученого, экспериментирующего с лабораторными крысами. В этом состоял парадокс личности Уильяма Кравера, который отличал его от других людей: возможно, ему хотелось узнать любовь, но никакой иной путь, кроме насилия, был ему неизвестен.

Через несколько минут Ричард подошел к Маркусу, который все еще сидел, прижавшись спиной к частоколу. Он был напуган больше всех. А возможно, остальные просто умели лучше прятать свой страх. Они закурили. Мысли Гарвея улетали к небесам, на которых таинственно блестели сотни звезд.

– Мне не нравится смотреть на небо, – проговорил Ричард. – Когда я гляжу вверх, мне кажется, что звезды ближе к дому, чем мы.

Маркус вздохнул. Его взгляд невольно устремился к палатке Уильяма. Что там происходило? Он не хотел этого знать, не хотел ненавидеть Уильяма больше, чем ненавидел до сих пор. И пока Гарвей рассматривал зеленый брезент, ему в голову пришла мысль о том, что никогда еще существо столь для него желанное не оказывалось вместе с другим, вызывавшим такую ненависть. Словно в одну и ту же колбу поместили абсолютное добро и абсолютное зло. Маркус закрыл глаза. Нет, ему не хотелось знать, что происходило там, внутри.

– Я расскажу тебе одну семейную историю, – услышал он голос Ричарда. – Давным-давно, когда я был маленьким, кто-то подарил нам котенка. В нем не было ничего необычного, кроме белого кончика хвоста. Уильям много играл с ним, и отец тоже. Меня это удивляло, потому что обычно герцог сохранял серьезность. Моя мать уже страдала от той болезни, которая позднее свела ее в могилу, но маленький зверек развеселил даже ее. Однажды его нашли в саду мертвым. Все вокруг было забрызгано кровью. Отец предположил, что его переехало колесо телеги. Однако, присмотревшись, заметил, что тело было разделено на две половины. Колесо не могло разрезать котенка, как нож гильотины. Его прикончили ударом топора. Если точнее, двумя ударами. И сделать это мог даже ребенок. – Он вздохнул. – Помню, как однажды, когда вся семья собралась за столом, Уильям рассказал нам о своем недавнем открытии. Он пришел к заключению, что чувства отличались от мнений: человек может изменить свое мнение, когда ему заблагорассудится, но, если чувство не желает посетить его, испытать какие-либо эмоции невозможно. Поздно вечером я услышал, как отец разговаривал с матерью о брате. Он говорил, что у этого ребенка большой талант. По его мнению, Уильям был подобен необычайной книге, но милосердный Господь позабыл расставить в этом великолепном томе точки, запятые и знаки ударения. Мать спросила: «Ты хочешь сказать, что его душа полна недобрых чувств?» Отец ответил: «Нет, дорогая, все гораздо хуже: я говорю, что в его душе нет никаких чувств».

Мы могли бы предположить, что желание Ричарда откровенничать говорило о слабости его духа, и Маркусу следовало бы воспользоваться случаем и попытаться воззвать к его разуму. Но нет. Маркус не убеждал братьев бежать с поляны по той простой причине, что ему такая возможность ни разу не представилась. Ричард слишком зависел от брата, чтобы восстать против него. В кризисных ситуациях Ричард переставал действовать как самостоятельная личность. А можно ли представить себе ситуацию более критическую?

На следующий день начался период, который следовало бы назвать последним этапом человеческой жизни на этой проклятой прогалине. Уильям не видел никакого противоречия между своими целями и новыми обстоятельствами. Как только они закончили строительство укреплений, для дальнейшей добычи золота, согласно его логике, не существовало никаких препятствий. Труд на шахте организовывался следующим образом: Маркус должен был копать землю в шахте и наполнять ею большую плетеную корзину. Уильям поднимал корзину наверх при помощи веревки, выходил через дверь в частоколе и направлялся к ванне, куда сбрасывал породу. Ричарду было поручено выбирать золотые крупинки из земли. Уильям снова возвращался к «муравейнику». К этому времени Маркус уже успевал наполнить следующую корзину. Уильям поднимал ее наверх и спускал вниз пустую.

41
{"b":"21868","o":1}