ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Он умер? — глуповато переспросил Коллман. — Не верю. Почему мне ничего не сказали? Господи, теперь я самый старший человек в комитете. Как смеют мне отказывать в праве узнавать о таких вещах?

Флавия едва сдержалась, чтобы удивленно не воскликнуть от такой странной постановки вопроса. Выпячивать свой титул в трагический момент казалось мелочным, если не черствым. Она решила, что его забыли проинформировать по традиционной халатности, — у полиции просто не дошли руки. Хотя, с другой стороны, Флавия вспомнила, какое прозвище дал ему Бралль — Коллман был именно из тех, кого чаще всего забывают оповестить. Лучше не обращать на его слова внимания.

— У меня сложилось впечатление, что вчера вечером вы доставляли какие-то бумаги Робертсу. В котором часу это было? — спросила она.

— Около восьми. По дороге домой на обед. Робертса я не застал и сунул бумаги под дверь. А в чем дело?

— Он был убит примерно в это время.

— О Господи! — Коллман немедленно понял неприятное значение такого совпадения. — И вы считаете, что это я?..

— Не обязательно. Но я не знаю, чтобы кто-нибудь еще был в том же месте в то же время. Вы ходили туда один?

Коллман кивнул. В его взгляде появился испуг. Он выглядел так, словно, очнувшись от кошмара, понял, что кошмар творится наяву.

— Не смешите меня. — Он недоверчиво покачал головой. — Не может быть, чтобы эта трагедия была в самом деле убийством. Никогда не поверю, чтобы кто-нибудь вознамерился убить Робертса. У него в целом мире не было ни единого врага. Такой энергичный, творческий, современный человек.

Флавия фыркнула.

— А Мастерсон? — спросила она.

— Совершенно дру… — начал Коллман и осекся.

— Другая? — докончила за него Флавия. — То есть вы хотите сказать, что у нее были враги?

— Бросьте, вы меня снова смешите, — ощетинившись, надменно ответил он. — У нас были профессиональные разногласия, но не более. Не могу сказать, чтобы мне нравилась эта женщина. Напротив, я находил ее в высшей степени тяжелым человеком. Но если люди начнут убивать всех коллег, с которыми им трудно ужиться, на Земле никого не останется.

Резонно. Флавия сама могла бы добавить к списку кандидатов на ликвидацию несколько сотен человек.

— Хорошо. В таком случае не изволите ли поведать, чем она вам насолила?

Коллман задумался.

— Как мне вам объяснить? — начал он. — Нисколько не сомневаюсь, вы в курсе, что искусствоведение — весьма особенная дисциплина. Для успеха такого предприятия, как наш комитет, необходимо, чтобы его члены стали единомышленниками. Выработали общий подход к предмету и отличались сочувствием к мнению товарищей. Понимаете? — Улыбка Коллмана явно свидетельствовала: он ни на йоту не верил, что Флавия способна разбираться в столь тонких материях. Она откинулась на спинку кресла, сложила на груди руки и всеми силами старалась подавить нараставшее чувство раздражения. — Определенное время в нас сохранялась вера в наше коллективное предприятие. Однако последние заседания отличались скорее разногласием, чем более уместной и более творческой атмосферой гармонии.

Коллман замолчал, не желая вдаваться в подробности и всякие недостойные мелочи. И Флавия решила, что наступил момент подать ему руку помощи.

— Вы хотите сказать, что появление доктора Мастерсон нарушило уют вашего маленького братства и она, как говорится, погнала волну?

Попытка не удалась. Коллман все более и более принимал вид оскорбленного святого. Если Мастерсон была хотя бы наполовину настолько же прямолинейна в разговоре, как Флавия, у нее не оставалось ни малейшего шанса поладить с этим человеком.

— Это один аспект. Другой — постоянные подхлестывания доктора Лоренцо, который старался всячески ускорить нашу работу. Он человек разносторонне одаренный, но боюсь, готов принять определенные правила и согласиться с неоправданной спешкой, только чтобы угодить своим патронам из Рима.

— Расскажите мне больше о Луизе Мастерсон.

— Я далек от того, чтобы ее критиковать, особенно в сложившихся обстоятельствах, однако она бывала слишком напористой там, где — как бы получше выразиться — требуются раздумья, усидчивость и желание проникнуть в предмет.

— Вы хотите сказать, что она не соглашалась с вами?

— Я хочу сказать, что она не соглашалась ни с кем. Вот вам пример: я понял так, что она написала крайне неблагоприятный отзыв о докторе Миллере, хотя знала, что это может стоить ему работы. Считаю, что такое поведение непозволительно.

— Почему вы решили, что она написала негативный отзыв? — спросила Флавия.

— М-м-м… не помню, — с внезапной враждебностью буркнул Коллман. — Кажется, Робертс сказал. Он не придавал этому делу большого значения. Считал, что его отзыва более чем достаточно. Но, без сомнения, расстроился. Это уж точно. В моем случае она оспорила выводы, которые я сделал по поводу полотна из собрания одного миланского коллекционера. Сначала я намеревался не обращать внимания, но потом узнал, что она за моей спиной затевала против меня кампанию.

— Что вы имеете в виду?

— Профессор Робертс предупредил меня, что она говорила обо мне неприглядные вещи. Бедняга, он был так огорчен! Ненавижу подобные дела. А в лицо сказала только, что хотела бы сама осмотреть полотно. Потом выяснилось, что она подвергала сомнению мои суждения и мою компетентность и призывала проделать работу заново. Опасаюсь, что в лице доктора Лоренцо она нашла благодарного слушателя.

— Но сами-то вы не хотели лезть в драку?

— Конечно, нет. Я был уверен, что сделал все тщательно. Идентификация полотна — занятие ответственное. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть. Я сомневался до тех пор, пока сам Робертс не заключил, что полотно — скорее всего подделка.

Это было не совсем то, что сказал Робертс, но Флавия промолчала.

— А каковы были выводы доктора Мастерсон?

— Откуда мне знать? — надулся Коллман и покачал головой. — Мы не обсуждали этой темы. Единственный раз, когда я коснулся предмета, она повела себя очень агрессивно.

— Почему?

— Это было в пятницу. Мы расходились после заседания и пытались выбраться с острова. Тогда я разговаривал с ней в последний раз. Желая добиться примирения, я предложил ей выпить. Она отказалась. Я бы сказал — грубовато, учитывая, что первый шаг сделал все-таки я. В конце концов я в этом не нуждался. Робертс и Миллер тоже слышали ее и, позволю себе заметить, были несколько ошеломлены. Но таким уж она была человеком, — хмуро продолжал он. — Понимаете, всегда хотела взять верх. Никогда по-настоящему не участвовала в обмене мнениями — всегда старалась положить оппонента на лопатки. Невыносимое качество. Тем более у женщины.

Флавия пропустила мимо ушей и это и поздравила себя с посетившим ее спозаранку долготерпением. И что же дальше, думала она: ты смылся из оперы, вытащил ее в парк и там семь раз ударил ножом? Неправдоподобно, хотя было бы отличным разрешением проблемы.

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу этих смертей?

— Что касается несчастного Робертса, могу сказать одно — это трагическая случайность. Что же до Мастерсон, я понял, что ее пытались ограбить, она начала сопротивляться, и ее убили. Мастерсон была женщиной решительной и всем давала отпор. Никакой вор не вырвал бы у нее сумочку просто так. Она всегда отличалась воинственностью. Жаль, что это качество стало причиной ее смерти.

— Известно, что в то время как Мастерсон убивали, вы были с супругой и профессором Робертсом в опере.

— Вы правы. Это был наш первый совместный выход за несколько месяцев. Мы попросили соседку присмотреть за детьми, ушли в восемь, а вернулись хорошо за полночь.

— Вы брали такси?

— О да, пришлось. Не было выбора. Все эта забастовка. И то повезло — еле-еле успели. Обратно тоже добирались несколько часов. Это подпортило впечатление от необыкновенно великодушного жеста Робертса. Он получил какой-то залежавшийся гонорар и позвонил пригласить нас. Очень мило с его стороны — тем более что он сам не большой ценитель Доницетти. Даже угостил нас в антракте шампанским. Щедрой души человек.

20
{"b":"21875","o":1}