ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Но обещанный день так и не настал – при этой мысли слезы защипали мне глаза: я вспомнил кабинет в моем собственном доме, доме, которого, возможно, я лишился навсегда и которого не видел уже более десяти лет. Мне даже ясно вспомнился его запах – запах кожи и масла в лампах, – и несколько минут я простоял в горести, забыв, зачем я здесь и что мне нельзя терять времени.

Ключ к денежному ларцу дядя хранил в шкафу для шпаг, и, оправившись, я сразу открыл его дверцу. К счастью, дядя не изменил своим привычкам, и большой железный ключ висел на своем месте. Чтобы открыть ларец, не понадобилось и минуты, а тогда я сел за большой стол, поставил на него свечу и начал читать бумаги, которые доставал одну за другой.

Я просидел так несколько часов, пока свеча не догорела. Это была утомительная работа, потому что многие пачки документов не представляли никакого интереса, и я их откладывал, едва развязав. Но в конце концов я нашел соглашение о попечительстве. А еще я нашел двадцать фунтов, которые после некоторого колебания взял себе. Не то чтобы меня влекли такие нечистые деньги, но я рассудил, что по праву они мои и я могу со спокойной совестью их тратить.

Слова не в силах выразить всю глубину ужаса, который я испытал: документы эти содержали полное и бесстрастное доказательство самого низкого и полнейшего подлога. Я изложу дело просто, так как никакие приукрашивания ничего к общей картине не добавят: все мое имущество сэр Джон Комптон, человек, назначенный оберегать мои интересы, продал моему дяде, человеку, которому было доверено попечительство над целостностью имения! Эту гнуснейшую сделку заключили, едва мой бедный отец упокоился в своей нищей могиле, так как купчая была подписана менее чем через два месяца после его кончины.

Короче говоря, я был полностью и безвозвратно лишен своего наследства.

Мой дядя никогда мне не нравился – его чванство и надменность всегда вызывали у меня отвращение. Но я и заподозрить не мог, что он был способен на столь чудовищное предательство. Воспользоваться бедствием своих близких и обратить его к собственной выгоде, воспользоваться смертью моего отца и моим несовершеннолетием для такого удовлетворения своей алчности, принудить мою собственную мать потворствовать обездоливанию ее собственного сына – все это было куда хуже, чем я мог вообразить. Он решил, что мой возраст и отсутствие у меня средств помешают мне дать отпор. И я тут же решил, что он вскоре убедится, как он горько ошибался.

Однако я не мог понять действий сэра Уильяма Комптона, моего опекуна и человека, который всегда был ко мне очень добр. Если и он тоже вступил в заговор против меня, значит, я и вправду совсем одинок; однако вопреки ясным доказательствам я был не в силах поверить, что человек, о котором мой отец всегда отзывался самым лестным образом, кому – более того – он был готов доверить своего наследника, мог вести себя столь лицемерно. Прямодушный человек, душа нараспашку, основа основ нашей нации, за чью несгибаемую честность даже Кромвель назвал его «благочестивым кавалером», конечно же, тоже стал жертвой обмана, если поступил таким образом. Узнать бы, как и почему. И тогда я заметно продвинусь вперед. Я знал, что должен буду вскоре обратиться к нему, но предпочитал откладывать это до тех пор, пока не получу весомых доказательств. Ведь меня отослали из его поместья Комптон-Уинейтс, едва мой отец бежал. А потому я не знал, какой прием встречу, и, признаюсь, опасался его презрения.

Закрывая и запирая ларец, а затем тихонько пробираясь в свою комнату, я уже понял, что моя задача стала неимоверно трудной и что я куда более одинок, чем мне представлялось. Ибо так или иначе, но меня все предали, даже самые близкие мне, и единственной моей опорой была только моя решимость. Каждый предпринятый мной шаг, казалось, умножал мои трудности, делал их все более сложными, ибо теперь мне предстояло найти не только того, кто предал моего отца, но и обличить тех, кто поспешил извлечь выгоду из его несчастья.

Мне еще не пришло в голову, что две эти задачи на самом деле могут быть одной и, уж тем более, что эти испытания покажутся пустяками в сравнении с теми, что вот-вот должны были обрушиться на меня.

Но вскоре я получил некоторый намек на то, что мне предстояло: примерно за два часа до зари я уснул, о чем горько пожалел. Мне следовало бы немедля покинуть этот дом, снова отправиться в путь. И тогда бы я избежал самого чудовищного ужаса этой и без того страшной ночи. Не знаю, как долго я спал, но было еще темно, когда меня разбудил некий голос. Я откинул полог кровати и ясно увидел в проеме окна женскую фигуру, наклоняющуюся так, будто она стояла снаружи, хотя этаж был третий. Лица я не различил, но волнистые черные волосы сразу же подтвердили мое подозрение. Это была девка Бланди.

– Мальчишка, – шипела она снова и снова, – ты потерпишь неудачу. Уж я постараюсь!

Потом со вздохом, который больше напоминал вздох ветра, нежели человеческий, она исчезла.

Более часа я просидел на кровати, дрожа от холода, но наконец сумел убедить себя, что это был всего лишь лихорадочный бред смятенного и истомленного разума. Я убеждал себя, что этот сон ничего не значит, как ничего не значил тот, первый. Я напомнил себе о предостережениях мудрых священнослужителей, что вера в такие игры воображения – это гордыня. Однако они ошибались. Да, я не отрицаю, что многие так называемые пророки, которые объявляют свои сны божественными откровениями, не более чем безмозглые невежды, принимающие сонные миазмы за ангелов, а брожение соков – за Глас Господень; тем не менее некоторые сны, бесспорно, ниспосылаются духами. И не все исходят от Бога. Когда я снова лег и попытался уснуть, меня тотчас разбудил ветер, стуча оконной рамой, и тут я вспомнил, что не открывал окно перед тем, как лечь спать. И все-таки оно было открыто, а рама закреплена, хотя и не моей рукой.

Я изменил свой план, когда утром спустился вниз, и покинул дом настолько быстро, насколько позволяла учтивость. Я не попрощался с моей матерью и уж тем более с дядей. Мне был противен их вид, и я боялся открыть им, что я разоблачил их козни.

Глава десятая

Не стану описывать бурю чувств, бушевавших в моей груди, пока я добирался до границы, разделяющей графства Варвикшир и Оксфордшир; что моя душа пылала жаждой мести, должно быть понятно и без слов, и я не склонен излагать на бумаге то, чего не мог не испытать любой человек в моем положении. Моя задача – излагать, что я делал, а не что я при этом ощущал: чувства преходящи, и описывать их – напрасная трата времени. В человеческой истории важны только славные деяния, только они и служат уроком для потомства. Нужно ли нам знать, что почувствовал Август, когда получил известие, что битва при Акциуме распространила его власть на весь мир? Умножит ли славу Катона описание его чувств, когда кинжал пронзал его грудь? Чувства – это лишь уловки дьявола, насылаемые, чтобы ввергать нас в соблазн, сомнения, колебания и затемнять содеянное, как доброе, так и злое. Ни один разумный человек, думаю я, не обращает на них внимания, ибо они отвлекают, ввергают в женскую чувствительность, которую надлежит прятать от всего света, если уж не удастся подавить ее в сердце своем. Наш долг – преодолевать страсти, а не расписывать их силу.

И я упомяну только, сколь меня тревожило, что не успевал я сделать несколько шагов вперед тут, как на меня нападали там. Чем дольше я выслеживал Джона Турлоу, тем больше демонов выслеживало меня. Мне никак не удавалось избавиться от тревоги, рожденной снами и видениями, но мозг мой был так затуманен, что очевидная их причина оставалась скрытой. И я бесплодно размышлял над этой дисгармонией, пока шагал на юг по землям, где война бушевала особенно яростно, и милю за милей читал летопись опустошений, которые претерпели эти края. Столько зданий, столько великолепных домов все еще оставались разрушенными – у их владельцев, как и у моего отца, не было денег, чтобы отстроить их заново. Господские дома оставались сожженными или разобранными на кирпичи, заброшенные поля заросли бурьяном – ведь арендаторы бездельничают, если над ними нет твердой руки, которая напоминает им об их месте.

69
{"b":"21876","o":1}