ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Охранник заметил, что Морнэ арендовал один из самых дорогих сейфов, стоимость его аренды составляла десять тысяч швейцарских франков в год. Уже одно это означало, что там должно было находиться нечто очень интересное.

Он ошибся. Там не оказалось ни украденных икон, ни записной книжки с адресами коллекционеров, ни банковских счетов — словом, ничего такого, что могло бы продвинуть полицейское расследование. Там были деньги: полмиллиона швейцарских франков, пятьдесят тысяч долларов в мелких купюрах, такое же количество в немецких марках и английских фунтах и около четырехсот тысяч долларов в иной свободно конвертируемой валюте. Кроме того, там находилась перевязанная красной лентой стопка рисунков и тетрадей — изрядно захватанных и забрызганных краской. Пока мужчины пересчитывали деньги и переписывали номера купюр, Флавия, о ком, похоже, забыли и которая за все утро едва ли промолвила два слова, села в уголке и начала просматривать наброски.

Некоторые оказались очень старыми — на них были изображены руки и ноги, различные типы лиц и костюмов — типичные ученические работы студента традиционной художественной школы. Флавия вспомнила, что когда-то Морнэ учился в Парижской академии изящных искусств и считался многообещающим художником, но затем почему-то сменил род деятельности и вместо создания картин занялся их продажей. Он также учился в Лионе до того, как переключился на коммерцию. Разглядывая рисунки, Флавия догадалась, почему Морнэ отказался от творчества. Он был великолепным рисовальщиком, но все его работы выглядели вторичными и слишком уж старомодными. Вспомнив лекции в университете, Флавия заметила в некоторых работах подражание Рембрандту, потом узнала ноги от Пармиджианино и бесконечные вариации на тему Сикстинской капеллы.

Рисунки перемежались пространными записями скучнейших лекций по истории искусства. Позже, после беспорядков 1968 года, методика обучения в академии изменилась революционным образом; конечно, нельзя сказать, чтобы художники от этого стали лучше, но по крайней мере процесс обучения стал не таким однообразным. Записи содержали рецепты красок, цитаты трудов различных художников, выдержки из учебников по технике живописи. Флавия с трудом разбирала корявый, торопливый почерк Морнэ. Некоторые тетради были в лучшем состоянии, самые новые на вид лежали на верху стопки.

Проглядывая рисунки, Флавия обратила внимание, что авторство трудно определить лишь поначалу. Просматривая первую тетрадь, она с большим трудом смогла отличить Рубенса от Корреджио, но уже через несколько минут дело пошло быстрее.

Флавия оторвалась от созерцания набросков и, убедившись, что мужчины по-прежнему увлечены разговором и не обращают на нее никакого внимания, незаметно уронила три верхние тетрадки в свою большую черную кожаную сумку, стоявшую рядом на полу. Эта сумка служила вечным предметом подтруниваний коллег Флавии, которые считали ее слишком большой и неженственной. Остальные тетради девушка снова аккуратно перевязала красной лентой и положила на стол рядом с пачками денег.

Через сорок пять минут франко-итальянская команда полицейских сидела в ресторане и обсуждала заказ. Перерыв на ленч являлся идеей Флавии и был горячо поддержан мужчинами. Вначале состоялось недолгое расшаркивание по поводу того, куда пойти. Женэ предложил итальянскую тратторию, Боттандо настаивал на французской кухне. Будучи искренне убежденным в превосходстве последней, Женэ не стал слишком сильно упираться и позволил себя уговорить. В качестве извинения за свой шовинизм он заказал бутылку «Монтепульчано», зная, что это одно из немногих итальянских вин, которые не стыдно поставить на стол.

Сделав глоток и одобрительно покачав головой, Женэ спросил:

— Ну, друзья мои, чем могу служить?

Боттандо казался удивленным.

— А почему ты решил, будто нам от тебя что-то нужно?

— Уверен, это действительно так. Я очень наблюдателен и умею делать выводы. Например, я знаю тебя как чрезвычайно воспитанного человека. И вдруг вижу, как ты весьма бесцеремонно даешь понять этим швейцарцам, что не желаешь обедать в их компании. Я польщен твоим выбором и знаю твое отношение к швейцарцам. Но ты мог договориться со мной раньше и не выражать свое отношение в такой невежливой форме. Из чего я сделал вывод, что тебя внезапно осенила какая-то мысль и ты хочешь поделиться ею со мной. А перед этим я видел, как твоя помощница что-то шепнула тебе на ухо… Итак…

— Все неправильно. Я просто хотел получить удовольствие от еды, а в их присутствии это невозможно. Хотя, признаюсь, мне интересно услышать, что ты знаешь о Морнэ. Похоже, он был неординарной личностью.

— В самом деле. Между прочим, рекомендую попробовать форель. В соус для форели они кладут не так много муки, как к другим блюдам. Или закажите телятину. Так приятно снова встретиться с тобой. Но давай играть по-честному. Я расскажу тебе все, что знаю о господине Морнэ, а ты позабавишь меня каким-нибудь римским скандалом. Мы так давно не виделись, наверняка за это время многое произошло.

Женэ отломил кусочек хлеба, нацепил его на вилку и собрал им оставшийся соус в тарелке. Боттандо, наблюдая за его действиями, раздумывал, стоит ли говорить ему о Рафаэле. Это был единственный анекдот последнего розлива, и Женэ сумел бы по достоинству его оценить. Но Боттандо сомневался, сумеет ли француз сохранить информацию в тайне.

— Ну, — продолжил Женэ, вытирая подбородок салфеткой, — как ты, наверное, уже понял, Морнэ имел слишком много денег для простого торговца картинами. Он вел экстравагантный образ жизни, владел особняком в Провансе, просторными апартаментами в Париже и галереей, которая приносила некоторый доход, но, безусловно, не могла окупить всех его расходов. Тем не менее ни закладных, ни долгов за ним не числится. Ни в одной из его резиденций мы не нашли никаких компрометирующих бумаг. Очень аккуратный человек.

Тогда где Морнэ брал деньги? Заработать их легально он не мог, как не мог получить такие суммы от подделки и продажи икон. По нашим данным, он украл двадцать пять икон. Даже если их было вдвое больше, получается примерно шесть-семь миллионов франков за десять лет. А тратил он намного больше. Встает вопрос: чем еще он занимался?

Потом Морнэ исчезает. Человек, не пропускавший ни одной художественной выставки, ни одного нового балета за последние пятнадцать лет, постоянный участник богемной тусовки, исчезает на целый год. Так скажи мне: где он был все это время?

Женэ закончил небольшую речь и улыбнулся, словно ожидая аплодисментов своей блестящей логике.

— Я надеялся услышать это от тебя.Так чем же Морнэ занимался? — спросил Боттандо.

Женэ пожал плечами:

— Чтобы делать далеко идущие выводы, нужно располагать большей информацией. А теперь твоя очередь. Как там дела в Риме?

Прежде чем Боттандо успел ответить, Флавия до того момента рассеянно смотревшая в окно, произнесла свои первые слова за весь день. Она не любила, когда на нее смотрели, как на пустое место, хотя время от времени ей приходилось мириться с ролью симпатичного приложения к Боттандо. Это бывало крайне редко, и, кроме того, он был стариком и южанином, поэтому Флавия не ждала от него совершенства, но в настоящую минуту почувствовала, что пора напомнить о своем присутствии.

— Может быть, мы проверим способность комиссара к дедукции несколько позже? — произнесла она, сладко улыбнувшись французу.

Флавия всегда так делала, когда чувствовала, что готова сорваться на грубость. Но Боттандо, уловив ее настроение, не дал ей закончить.

— Конечно, — сказал он. — А насколько хорошим художником был этот Морнэ? Я слышал, его подделки были не так уж плохи. И еще я подумал: мы могли бы связаться с известными фальсификаторами и расспросить их. Теперь, когда его уже нет, они окажутся более разговорчивыми.

Женэ секунду подумал.

— Морнэ был очень способным художником, но слишком поздно родился. Он не принимал модернизм ни в каком виде. Родись Морнэ столетием раньше, его мог ждать большой успех. А с иконами все не так однозначно. Самые ранние он писал на старых досках и подделывал очень тщательно. Но когда эксперты поняли, на что нужно обращать внимание, и стали отличать его работы с первого взгляда — состаривая иконы, он втирал грязь в дырки от древесного жучка, чего в настоящих работах быть не должно, — Морнэ перестал тратить время на состаривание икон, поскольку для монахов годились копии попроще. Если отставить в сторону технические тонкости, иконы, даже худшие из них, были замечательные. В них присутствовала такая одухотворенность, что, казалось, Морнэ писал их ради собственного удовольствия. Меня не удивляет, что монахи не могли отличить подделку. Некоторые иконы смотрелись лучше оригиналов. Тебе не мешало бы взглянуть на них. Считается, что подделка всегда уступает оригиналу, но я в этом не уверен. Морнэ понимал живопись, поэтому ему так легко удавалось всех обмануть. — Женэ улыбнулся Боттандо и Флавии.

17
{"b":"21881","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Неправильная любовь
1000 удивительных и невероятных фактов, которых вы не знали
Смертельно опасный выбор. Чем борьба с прививками грозит нам всем
Женить некроманта с двумя детьми
Драконье серебро
Под знаком Близнецов. Дикий горный тимьян. Карусель
Джейн Сеймур. Королева во власти призраков
Думай и богатей: золотые правила успеха
Неизвестная война. Записки военного разведчика