ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

От мысли, что Джек меня раздевал, все мои внутренности стекают к пяткам, как шелковые чулки по ногам.

— Кейт, вы как? В порядке? — В руках Момо чашки с кофе и британские газеты.

— Нет. Кошмар. Что пишут?

— Внутри партии тори опять разборки. А работающие матери сдают позиции. Согласно опросам, семьдесят восемь процентов при возможности завтра же бросили бы работу.

— Чушь! Реально работающие матери во всяких дурацких опросах не участвуют. Времени нет. О чем ты думаешь, Момо?

Она морщит аккуратный носик:

— Прошу прощения… У меня их никогда не будет. Детей. Не представляю, как вам это удается, Кейт.

— Смысл в том, чтобы разложить все по полочкам. Работу на одну, детей на другую. И стараться не путать. Трудно, но возможно. А детей ты должна родить, Момо. Ты умна и красива, тебе и карты в руки, а то вокруг сплошь тупые уроды размножаются.

Момо трясет головой:

— Я детей люблю, честное слово, но я и работу люблю, а вы сами говорили, как в Сити относятся к женщинам с детьми. И вообще, — добавляет она с прохладцей, — не для того я столько лет училась, чтобы с детьми нянчиться.

Ну как ей объяснишь? Глядя на одуревших от двойной нагрузки работающих мам, девчонки вроде Момо решают насколько возможно оттянуть родительские заботы. Что из этого выходит, я знаю по подругам. Стукнет тридцатник, потом тридцать пять, они паникуют, ложатся черт знает под кого — в качестве донора спермы любой сойдет, — а забеременеть не выходит. Лечение от бесплодия долгое, болезненное. Иногда помогает. Чаще нет. Мы думаем, что обвели мать-природу вокруг пальца, но на то она и Мать, чтобы учить нас уму-разуму, как малолеток. Конец света — это не взрыв атомной бомбы. Конец света — это женщина, которая смотрит в стеклянное окошко на свои замороженные яйцеклетки и гадает, найдется ли у нее время сделать из них детей. Морщась от шума аэропорта, я думаю о том, как много для меня значат Эмили и Бен. Нет, все-таки Момо должна услышать…

— Дети — доказательство нашего существования на земле, Момо. Они — то, что от нас здесь останется. Они замечательные, они невыносимые, но без них вообще ничего нет. Жизнь — загадка. Дети — ответ на нее. Если ответ есть, то только дети.

Момо достает из сумочки бумажный платок, протягивает мне. Отчего я плачу? От мысли о детях или от мысли, что этой ночью я о них и не вспомнила?

Рейс Ньюарк-Хитроу. 20.53

В деловых поездках я держусь на адреналине, зато на обратном пути наступает похмелье. Дом. Я чувствую себя жизненно необходимой своей семье (как там они без меня справляются?) и в то же время до обиды ненужной (они и без меня справляются).

Чтобы получить электронные письма из любого уголка света, я включаю ноутбук и щелкаю по значку «Удаленный доступ». Щелчки набора, длинные гудки, секунд пять астматического шипенья, и наконец, отрикошетив от спутника, гудки соединяют меня с миром. Не так ли я и с детьми общаюсь? Когда нужны — набираю знакомый номер, а все остальное время держу их на расстоянии? Если же выпадает, как нормальной матери, пробыть с детьми несколько суток, жизненная энергия Эмили и Бена выматывает меня так, что ни с какой работой не сравнить. Они далеко не те смирные детки, что застенчиво улыбаются с фото, которое я только что вернула в портмоне, показав Момо. Их тяга ко мне так же примитивна, как жажда или голод. Она не вписывается ни в какие теории из умных книжек, написанных бездетными женщинами или матерями, как и я, воспитывающими своих детей щелчком мыши по «Удаленному доступу». Дети живут в сердце матери. Об этом в книжках не пишут. Я сижу в самолете, вытребовав себе двойную порцию виски; сижу и прислушиваюсь к биению этого нелепого органа, увесистого, раздувшегося, как тыква.

Моя помощница здесь же, в соседнем кресле. После сцены со слезами в аэропорту она окружила меня заботами. Момо, явно сбитая с толку появлением сентиментальной незнакомки с речами о смысле жизни, ждет возвращения привычной Кейт, и я с ней в этом солидарна.

— Кейт, меняю свой «Гарвард бизнес ревю» на вашу «Ярмарку тщеславия». — Она протягивает мне журнал.

— Фотографии Джонни Деппа есть?

— Нет, зато есть дико интересная статья о кинестетической презентации. Догадайтесь, что стоит пунктом первым в разделе советов по проведению таких презентаций?

— Расстегните блузку на две пуговицы ниже положенного.

— Нет, Кейт, серьезно! «Убедитесь, что язык вашего тела понятен клиенту и сообщает о ваших истинных намерениях».

— А я что сказала? На две пуговицы ниже. Откуда во мне неистребимое желание избавить этого правильного, милого ребенка от иллюзий? С другой стороны, если не я, то это сделает первый же мужик.

Через проход от нас замученная брюнетка в мешковатом розовом свитере тщетно успокаивает орущего младенца. Она поднимается и качает малышку. Садится и пытается пристроить голову малыша на своем плече. Наконец задирает свитер. Костюм в соседнем кресле, скосив глаза на разбухшую грудь, тотчас ретируется в уборную.

Мало кто слышал о всемирном законе плача грудничков: чем глубже унижение и отчаяние матери, тем выше уровень звука. Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы догадаться, как действует безостановочный ор на моих спутников. Атмосфера в салоне потрескивает от статического возмущения мужчин — тех, кто надеялся поработать, и тех, кто надеялся вздремнуть, — и женщин, наслаждающихся последними часами свободы.

На лице мамаши слишком хорошо знакомое мне выражение. В нем смешаны две части диких извинений («Прошу вас, умоляю, простите!») и три части вызова («Я заплатила за билет, как и все остальные! Что вы хотите, она же совсем маленькая!»). Ребенку месяца три, не больше; светлый пушок вместо волос, нежный, как зонтики одуванчика, не скрывает идеально вытянутой формы головы, во впадинах висков от крика пульсирует жилка.

— Нет, Лора, не надо, моя хорошая. Больно, — приговаривает мама, высвобождая прядь своих волос из судорожно стиснутых пальчиков.

Боже, как я соскучилась по Бену. Когда перегуляет, он делает то же самое. Сон не идет, и малыш злится, как отлученный от бара алкоголик.

Момо наблюдает за женщиной с непониманием и ужасом существа с планеты двадцатилеток.

— Почему она никак его не успокоит? — спрашивает чуть слышно.

— Ребенок хочет спать, но не может — ушки болят. Чтобы снять давление, надо бы попить, но сосать она не может от усталости.

При слове «сосать» Момо изящно передергивает плечиками в шерстяном пиджаке от Донны Каран. И замечает, что «кормить грудью в наше время — полная нелепость».

Я отвечаю, что нелепость — это не кормить своего ребенка грудью.

— Очень может быть, что это единственные минуты в жизни, когда ты находишься в гармонии с собственным телом. Когда я в первый раз приложила Эмили к груди, то подумала, что теперь и я даю молоко!

— Как корова. Очень грубо, вам не кажется?

— Зато до чего здорово. Мы всю жизнь давим в себе остатки инстинктов, но этот… как там поет Кэрол Кинг? «Я первобы-ытной становлюсь с тобо-ой!»

С песней ошибочка вышла. Розовый Свитер сочла ее издевкой над ее материнскими чувствами. Пытаюсь исправить положение заговорщической улыбкой: не переживайте, дорогая, я сама через это прошла. Ох, какая жалость. Совсем забыла, что я в униформе леди из Сити. Учитывая деловой костюм и ноутбук, она относит меня к стану врагов и шлет в мою сторону ненавидящий взгляд.

Мне бы попробовать уснуть, да свистопляска мыслей не дает. Думая о Джеке, я чувствую… Что я чувствую? Идиоткой я себя чувствую. Кто он, собственно, такой, чего хочет от меня? Чего я от него хочу? Но еще сильнее ощущение азарта. Меня загнали в ловушку, на мое сердце идут приступом, предлагая выбросить белый флаг. Я готова сдаться. И тут я вспоминаю о детях, которые ждут меня, совсем как совята из книжки Бена, которую я знаю наизусть.

Совята закрывали свои круглые глазки и ждали, когда вернется с охоты мама-сова. И МАМА ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЛАСЬ. Она неслышно спускалась с неба к Саре, Перси и Биллу.

38
{"b":"21884","o":1}