ЛитМир - Электронная Библиотека

И он ничего не мог сделать! Правда, Гвион мог уйти отсюда, когда пожелает, и в нескольких милях отсюда его поджидала сотня прекрасных воинов, но что они могли сделать против целого датского войска, да еще находившегося в укрепленном лагере. Попытка взять лагерь штурмом и освободить Кадваладра могла или стоить ему жизни, или, что более вероятно, заставить датчан, забрав пленника с собой в Ирландию, выйти в открытое море, где им не было равных.

Гвион ломал голову, как ему освободить своего господина, но ничего не мог придумать. Его огорчало, что Кадваладр, и без того уже потерявший так много, вынужден заплатить всем оставшимся за свободу, но и даже тогда нет полной уверенности, что ему вернут отобранные земли. Даже если Овейн прав и датчане не собираются причинять Кадваладру зла, если он уплатит долг, все равно унизительный плен разъедает, подобно язве, этот гордый дух. Гвион проклинал Отира и его людей за каждую марку, причитающуюся им. Конечно, можно сказать, что Кадваладру, выступая против брата, не следовало прибегать к помощи чужестранцев, но такие необдуманные решения были характерны для принца. Те, кто любил взбалмошного принца, мирился с его недостатками, словно это был капризный ребенок. А бросить его сейчас, когда он особенно нуждался в снисходительном отношении, в котором ему раньше не отказывали, было несправедливо.

Гвион прошелся по утесу, все еще напряженно всматриваясь в дюны на севере. Деревья венчали вершину утеса, деформированную и изъеденную соленым ветром с моря. И тут Гвион наткнулся на человека, стоявшего неподвижно, словно дерево, и тоже смотревшего в сторону невидимого датского лагеря. Ему было за тридцать, и первая седина проступила в каштановых волосах. Человек этот был коренастый, широкоплечий и мускулистый. Взгляд темных глаз под густыми черными бровями был прикован к песчаным изгибам на горизонте, выражение лица казалось мрачным. Он был безоружен, руки и грудь обнажены и подставлены под лучи утреннего солнца. Могучее тело удивительно неподвижно. Хотя он услышал шаги Гвиона на сухой траве под деревьями и было ясно, что он должен их услышать, он не вскинул головы и не пошевелился. Только когда Гвион оказался совсем рядом, он медленно, с безразличным видом повернулся.

— Я знаю этот фокус, — сказал он, словно они уже давно стояли рядом. — Смотри не смотри, ближе он не станет.

Это были мысли самого Гвиона, но столь четко сформулированные, что у юноши даже перехватило дыхание. Он осторожно спросил:

— Ты тоже? Кто у тебя там, у датчан?

— Жена, — произнес человек коротко, но с такой силой, что другие слова и не нужны были, чтобы выразить размеры его потери.

— Жена! — повторил Гвион, ничего не понимая. — Каким же образом… — Что там говорил Кюхелин о трех пленниках, которых Кадваладр поставил под удар — двух монахах и девушке? Два монаха и девушка выехали из Эбера в свите Овейна. Сначала их поймали наемники Кадваладра, потом они были оставлены, чтобы заплатить за предательство того же Кадваладра, если датчане захотят отомстить. Да, счет все возрастал, и становилось легче понять ожесточение Овейна. Но Кадваладр всегда сначала действовал, а потом думал, так же как теперь он, должно быть, сожалеет обо всем, что совершил с того момента, как, сбежав в королевство Дублин, сделал первую роковую ошибку.

Да, девушка! Гвион вспомнил эту девушку. Чернобровая красавица, высокая, стройная и молчаливая. Она подавала вино и эль, прислуживая за столом принца без улыбки. Время от времени она бросала недобрые взгляды на священника, который, как говорили, был ее отцом, напоминая ему, насколько шатко его положение и насколько он от нее зависит.

Эту историю передавали из уст в уста слуги в маноре, и она дошла до ушей последнего пленника из Середиджиона, который один из всех бесстрастно наблюдал за происходящим, поскольку Гуинедд не был его домом, Овейн — его господином, а Жильбер из святого Асафа — его епископом. Та самая девушка? Но ведь она, помнится, была в пути — ей предстояло обвенчаться с человеком из Англси, состоящим на службе у Овейна.

— Так ты тот самый Йеуан аб Ифор, — догадался Гвион, — который должен был жениться на дочери каноника?

— Да, тот самый, — ответил Йеуан. — А ты кто такой и откуда знаешь мое имя и что я тут делаю? Я до сих пор не видел тебя среди вассалов принца.

— Ничего удивительного. Я не его вассал. Я Гвион, последний из пленников, которого он привез из Середиджиона. Я предан Кадваладру, — твердо произнес Гвион и увидел, что в проницательных глазах, наблюдавших за ним, загорелось пламя. — И в добре, и в зле я — его человек, хотя предпочел бы только добро.

— Это его рук дело, что дочь Мейриона оказалась пленницей в руках этих морских разбойников! Добро, содеянное им, подобно горсточке желудей, и, подобно желудям, его можно скормить свиньям. Он приводит варваров в Гуинедд, потом расторгает сделку и удирает в безопасность, оставив невинных заложников выносить всю тяжесть гнева Отира. Он был таким же проклятием для своих близких родственников, для Анаравда, которого убил!

— Остерегайся заходить слишком далеко в своей брани, — сказал Гвион, скорее, устало и горестно, нежели с негодованием, — потому что я не могу это слышать.

— О, успокойся! Видит бог, я не стану ставить человеку в вину, если он предан своему принцу, но твой выбор мог быть лучше. Ты волен прощать ему все — неважно, как он тебя позорит, — но не проси, чтобы я простил ему то, что он бросил мою невесту у датчан на произвол судьбы.

— Принц заявил, что она под его защитой, — сказал Гвион, — я сам это слышал всего час тому назад. Он предложил выкуп за нее и за двух монахов, которые прибыли из Англии, и предупредил, что с ней должны хорошо обращаться.

— Принц здесь, — мрачно сказал Йеуан, — а она там, и датчане потеряли нужного им человека. Теперь они могут не отпустить других пленников.

— Нет, — сказал Гвион, — ты ошибаешься. Какую бы ненависть ты к нему ни питал, ты можешь быть доволен! Прошлой ночью они послали корабль в залив, и моряки, высадившиеся на берег, пробрались в лагерь, к палатке Кадваладра. Они взяли его в плен и увезли с собой, теперь ему придется уплатить свой долг. Так что им не нужна другая жертва, у них в руках тот, кто им нужен.

Густые брови Йеуана, которые были самой выразительной деталью на его лице, сошлись в одну линию на переносице, выражая подозрение и недоверие. Однако под прямым взглядом Гвиона эти чувства сменились открытым изумлением.

— Тебя обманули, этого не может быть…

— Это правда.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

— Не было необходимости что-то мне говорить, — ответил Гвион. — Я был с Кадваладром в его палатке, когда они пришли. Я сам видел все. Четыре датчанина ворвались ночью в палатку, его взяли, а меня связали и сунули в рот кляп — то же самое они сделали с часовым, стоявшим в воротах. Вот видишь, у меня на руках следы веревок. Посмотри!

Веревки врезались глубоко в запястья, когда он пытался освободиться, и следы говорили сами за себя. Йеуан молча долго смотрел на них.

— Так вот почему ты сказал мне: «Ты тоже?» Теперь я понимаю, что у тебя там, у датчан. Прошу прощения, если я скажу прямо, что твое горе не идет ни в какое сравнение с моим. Он сам навлек свою беду себе на голову. Но чем моя девушка заслужила, чтобы он ее бросил там в опасности? И если теперь, когда Кадваладр у них в руках, ее отпустят, я буду рад.

Поскольку возразить было нечего, Гвион промолчал.

— Если бы у меня была дюжина молодцов, — рассуждал Йеуан скорее сам с собой, нежели с собеседником, — я бы сам увез ее оттуда, сколько бы датчан ни прислал Дублин в Гуинедд. Она моя, и я ее получу.

— Но ты же еще далее не видел ее, — сказал Гвион, потрясенный таким страстным порывом столь сдержанного и спокойного человека.

— Нет, видел. Я незаметно пробрался к самому частоколу, и могу это снова сделать. Я видел ее там, на вершине дюны, когда она смотрела в сторону юга, ожидая, чтобы кто-нибудь вызволил ее. Она даже красивее, чем я ожидал. Гибкая и ясная, как сталь, а двигается, точно лань! Я бы рискнул проникнуть туда один, но боюсь, что ее убьют раньше, чем я до нее доберусь.

41
{"b":"21912","o":1}