ЛитМир - Электронная Библиотека

— Это не моя затея, — вымолвил наконец принц. — А теперь я хочу узнать, кто присвоил себе мое право командовать и бросил тень на данное мною честное слово, — пусть сам скажет. Выйди и покажись.

Разумеется, он уже сам все знал, так как видел атаку с самого начала. С его стороны было великодушием позволить человеку, не заботясь о последствиях, при всех гордо, с вызовом заявить, что это сделал он. Гвион опустил руку, все еще державшую меч, и выступил вперед из группы своих последователей. Он шел очень медленно, но не потому, что не хотел, — голова у него была гордо поднята, а глаза неотрывно смотрели на Овейна. Он пошатнулся, когда в ноги ему ударила волна и сразу же откатилась. Из его сжатых губ неожиданно вытекла струйка крови, и красное пятно проступило на груди сквозь ткань туники, превращаясь в большую звезду. С минуту он прямо стоял перед Овейном, пытаясь что-то сказать, затем кровь хлынула у него изо рта темно-красной струей. Гвион упал лицом вниз рядом с лошадью принца, и испуганное животное отпрянуло, испустив тяжелый печальный вздох над его телом.

Глава четырнадцатая

— Позаботьтесь о нем! — сказал Овейн, бесстрастно глядя вниз на упавшего человека. Руки Гвиона хватались за отполированные прибоем камешки, хотя он вряд ли сознавал, что происходит. — Он не умер, унесите его. Ему еще можно помочь.

Они торопились выполнить приказ принца. Трое из переднего ряда, и первый из троих, Кюхелин, подбежали, чтобы осторожно перевернуть Гвиона на спину и освободить рот и ноздри от набившегося песка. Они сделали носилки из копий и щитов и закутали раненого в плащи, чтобы унести. А брат Кадфаэль, оставаясь незамеченным, повернул от берега и пошел под прикрытием дюн за носилками. У него было не слишком много бинтов и снадобий, но это все же лучше, чем ничего, пока они не доставят раненого в постель и не займутся его лечением.

Овейн взглянул на лужу крови у своих ног и перевел взгляд на сосредоточенное лицо Отира.

— Он вассал Кадваладра, верный и преданный. Тем не менее он совершил зло. Если он отнял жизнь у ваших людей, то теперь расплатился. — Двое из тех, кто следовал за Гвионом, лежали у линии прибоя, слегка покачиваясь на волнах. Третий поднялся на колени, и те, кто стоял рядом, помогли ему встать. У него были рассечены плечо и рука, но ему не грозила смерть. Отир не добавил никого к списку тех троих, что уже были на борту корабля, — их должны были везти домой, чтобы похоронить. К чему жаловаться принцу, который не был виновен в этом безумном шаге?

— Я придерживаюсь условий договора между нами, — сказал Отир, — ни больше и ни меньше. Вы к этому не имеете отношения, я тоже. Они так хотели, и все, что произошло, касается только их и меня.

— Да будет так! — ответил Овейн. — А теперь вложите мечи в ножны, займитесь погрузкой вашего скота и уезжайте, причем более законно, чем приплыли сюда — без моего ведома и разрешения. И говорю вам прямо в лицо, что, если еще раз вы когда-нибудь ступите на мою землю без приглашения, я сброшу вас в море. А теперь забирайте свою плату и ступайте с миром.

— В таком случае я отпускаю вашего брата Кадваладра, — так же холодно ответил Отир. — Но не в ваши руки, а в его собственные, поскольку об этом ничего не говорится в нашем с вами договоре. Он может ступать, куда ему угодно, или оставаться и договариваться с вами, милорд.

Он повернулся к воинам, все еще державшим Кадваладра, буквально исходившего от злости. Из него сделали ничто, бесполезную вещь, о которой договаривались другие, хотя он был причиной конфликта. Он молчал, в то время как другие с явным отвращением распоряжались его жизнью, средствами, честью. Ему нечего было сказать, и он прикусил язык, когда тюремщики отпустили его и отошли, давая ему дорогу. Неуверенной походкой он шел по берегу к брату.

— Загружайте ваши суда! — сказал Овейн. — У вас один день на то, чтобы покинуть мою землю.

И, повернув лошадь, он поехал размеренным шагом к своему лагерю. Ряды людей сомкнулись за ним, и все в строгом порядке последовали за принцем, а воины бесславной армии Гвиона, в синяках и ссадинах, подобрали своих мертвецов и поплелись следом. На истоптанном и окровавленном берегу остались только погонщики, скот и, в стороне от всех, одинокий Кадваладр, который, испив до дна чашу унижения и горечи, должен был теперь следовать за своим братом.

Гвиона положили на густую траву, и он, приоткрыв глаза, произнес слабым голосом, но вполне отчетливо:

— Я должен кое-что сказать Овейну Гуинеддскому. Мне нужно к нему.

Кадфаэль стоял на коленях возле раненого, пытаясь остановить с помощью тряпки, смоченной ледяной водой, кровь, которая непрерывным потоком лилась из глубокой раны в левом боку молодого человека. Кюхелин положил голову Гвиона себе на колени и вытирал кровавую пену с губ и пот со лба, уже похолодевшего и побледневшего от неспешно приближавшейся смерти. Взглянув на Кадфаэля, Кюхелин чуть слышно произнес:

— Мы должны отнести его обратно в лагерь. Он говорит серьезно. Ему нужно туда.

— Он никуда не отправится, — таким же беззвучным шепотом ответил Кадфаэль. — Если мы его поднимем, он умрет у нас на руках.

Нечто, напоминавшее самую бледную и слабую улыбку, коснулось раскрытых губ Гвиона, и он прошептал еле слышно, как они:

— Тогда Овейн должен прийти ко мне. У него больше времени, чем у меня. Он придет. Это то, о чем ему бы хотелось узнать, а никто другой не может рассказать.

Кюхелин отвел влажную прядь черных волос со лба Гвиона, боясь, что она будет его беспокоить. Его рука была твердой и нежной. Вражды больше не осталось, для нее не было теперь места. И по-своему они были друзьями. Сходство все еще оставалось, и каждый из них словно смотрелся в зеркало — потемневшее зеркало, искажавшее отражение.

— Я еду за ним. Потерпи. Он будет здесь.

— Скачи быстрее! — попросил Гвион и попытался слабо улыбнуться.

Уже вскочив на ноги и взявшись за уздечку своего коня, Кюхелин засомневался:

— А не Кадваладр тебе нужен? Ему прийти?

— Нет, — сказал Гвион и резко повернул голову, дернувшись от боли.

Парируя последний удар, Отир, не собираясь убивать противника, случайно ранил его в тот момент, когда Овейн громовым голосом приказал остановиться, а Гвион опустил меч, открывшись и подставив левый бок под удар. Теперь уже ничего нельзя было исправить.

Кюхелин ускакал, и песок летел из-под копыт его коня. Он мчался во весь опор, теперь уже по луговой траве, оставив позади дюны. Никто бы так не спешил, выполняя поручение Гвиона, как Кюхелин, который на какой-то миг утратил было способность видеть в лице Гвиона собственное отражение. Но это было в прошлом.

Гвион лежал с закрытыми глазами. Боль не отпускала его. Правда, Кадфаэль не думал, что она была сильная: юноша был уже почти недосягаем для боли. Они вместе ждали. Гвион лежал очень тихо, тогда кровь не так сильно текла, и жизнь уходила медленнее, а жизнь еще была нужна ему. У Кадфаэля была вода в шлеме Кюхелина, и он вытирал бусинки пота со лба раненого, холодные, как роса.

С берега доносился уже не шум боя, а голоса людей, без помех занимающихся своим делом, да мычание и рев скота, который загоняли на суда. Для животных это будет тяжелое путешествие, но всего через несколько часов они снова начнут щипать травку на сочном лугу.

— Он приедет? — с тревогой спросил Гвион.

— Он приедет.

Он уже ехал, и спустя мгновение они услышали приглушенный стук копыт, и вот появился Овейн Гуинеддский, за которым следовал Кюхелин. Они спешились в молчании, и Овейн подошел к молодому изувеченному телу. Однако он не стал наклоняться слишком низко, опасаясь, что даже слабеющий слух раненого может уловить то, что не следует знать.

— Он будет жить?

Кадфаэль только покачал головой. Опустившись на песок, Овейн наклонился поближе.

— Гвион… Я здесь. Не говори много, в этом нет необходимости.

Черные глаза Гвиона, слегка щурясь от солнечного света, раскрылись, и он узнал Овейна. Кадфаэль смочил пересохшие губы Гвиона.

49
{"b":"21912","o":1}