ЛитМир - Электронная Библиотека

— Значит, он ищет вечного заключения? Не спасения? — спросил Хью, с грустной и нежной улыбкой склонив свою темноволосую голову набок.

— Нет, не спасения, — мрачно произнес Кадфаэль. — Насколько я мог понять, он не видит для себя пути к спасению. Нигде.

Срок епитимьи закончился, Мэриет вышел из карцера, после холодной тьмы жмурясь даже от слабого света ноябрьского утра. Его отвели на собрание капитула, и он предстал перед суровыми лицами братии, чтобы попросить прощения за свои проступки и заверить, что осознал справедливость понесенного наказания.

Тихим голосом, спокойно и с достоинством он проговорил все, что от него требовалось, и Кадфаэль вздохнул с облегчением. От скудной пищи Мэриет похудел, и его лицо, до заключения коричневое от летнего загара, приобрело теперь оттенок темной слоновой кости, так как от природы кожа у юноши была бледной и краснела, только когда он приходил в ярость. Мэриет казался смирившимся, а может, он просто научился уходить в себя, так что любопытство, осуждение и злоба посторонних не могли тронуть его.

— Я хотел бы знать, что мне надлежит делать. Я готов точно все исполнить. Я в вашей власти, поступайте со мной, как найдете нужным.

По крайней мере, держать язык за зубами он умел, так как явно никому, даже брату Павлу, не проговорился о том, что Кадфаэль рассказал, как собирались поступить с ним в дальнейшем. Если верить Айсуде, он научился помалкивать с тех пор, как стал взрослеть, а может, и раньше — с того момента, как его детскую душу обожгло сознание, что старшего брата любят гораздо больше, чем его самого, и он стал проявлять непокорность и упрямство для того лишь, чтобы привлечь внимание тех, кто его недооценивал. Такое поведение только ожесточало родителей, и ему еще упорнее отказывали в ласке.

«И я смел выговаривать ему за то, что он поддался первому в жизни горю, — думал полный сострадания Кадфаэль, — а ведь жизнь мальчика была поистине несчастной».

Аббат был настроен крайне добродушно, он не стал поминать допущенные ранее Мэриетом ошибки и объяснил, что следует теперь делать.

— Сегодня утром ты будешь присутствовать вместе с нами на службе, — сказал Радульфус, — потом пообедаешь в трапезной вместе с братьями. А после этого брат Кадфаэль отведет тебя в приют святого Жиля, раз уж он понесет туда свои лекарства.

Это было новостью для Кадфаэля — он собирался в приют только через три дня — и приятным знаком сочувствия со стороны аббата. Брату, принявшему так близко к сердцу судьбу этого трудного молодого послушника, ясно давалось понять, что ему разрешается опекать его и дальше.

Выйдя из ворот вскоре после полудня, они зашагали рядом и влились в поток прохожих и проезжих по главной дороге предместья. День был мягкий, сырой, меланхоличный, и большой толчеи не было, но свидетельства человеческой жизни, кипевшей вокруг, встречались им все время: мальчик с мешком на плечах вприпрыжку несется домой, а по пятам за ним бежит собака; возчик направляется в город с напиленными в лесу дровами; старик, опирающийся на палку; две дородные хозяйки из предместья, спешащие из города домой с покупками, один из офицеров Хью медленно едет верхом в сторону моста им навстречу. После десяти дней, проведенных в четырех стенах тесной кельи при скудном свете лампы, Мэриет жадно вбирал в себя все окружающее, хотя лицо его оставалось серьезным и спокойным. От сторожки до приюта святого Жиля было около полумили, путь сначала проходил вдоль стены, опоясывающей территорию аббатства, потом через зеленый ярмарочный луг и прямо по дороге между домами с их садами и огородами; дальше жилье стало попадаться реже и наконец уступило место открытым полям. А вот уже видна низкая крыша приюта и невысокая башенка часовни на взгорке, слева от развилки дороги.

По мере приближения Мэриет разглядывал эту картину все с большим интересом, но без излишнего восторга, просто как место своего назначения.

— Сколько больных может здесь находиться?

— Одновременно двадцать пять человек, но их число меняется. Некоторые ходят из приюта в приют и нигде не остаются надолго. Другие приходят сюда уже слишком больными, чтобы двигаться дальше. Смерть прореживает их ряды, и новоприбывшие заполняют бреши. Ты не боишься заразиться?

Мэриет ответил «нет» таким безразличным тоном, что это прозвучало, как если бы он сказал: «Чего мне бояться? Какую угрозу может представлять для меня проказа? «

— За больными присматривает брат Марк?

— Есть, как положено по уставу, еще один мирянин, он живет в предместье, достойный человек и хороший управляющий. И еще два помощника. Но за страждущими ходит Марк. Ты можешь здорово помочь ему, если захочешь, — сказал Кадфаэль. — Он ненамного старше тебя, и твое присутствие будет ему очень приятно. Марк всегда был моим утешением и моей правой рукой, пока не почувствовал потребности уйти сюда и ухаживать за бездомными. Кажется, теперь я никогда не заполучу его обратно, потому что тут всегда найдется душа, которую он не может оставить, и на смену одной приходит другая.

Кадфаэль предусмотрительно умолк, чтобы не наговорить слишком много хвалебных слов по адресу своего самого любимого ученика; и все же, когда они взобрались по пологому склону, на вершине которого стоял приют, вошли в калитку, поднялись на низкое крыльцо и увидели брата Марка, сидевшего в комнате за маленьким столом, Мэриет был поражен. Марк морщил свой высокий лоб над лежащими перед ним счетами, губы его беззвучно повторяли цифры, которые он записывал на листе пергамента. Перо его следовало бы подточить — Марк перемазал чернилами пальцы, и когда он в отчаянии скреб ими в своей торчавшей во все стороны шевелюре цвета спелой соломы, то пачкал и брови, и волосы вокруг тонзуры. Маленького роста, худенький, с простым лицом, сам оставшийся в детстве сиротой, Марк, когда они входили в дверь, поднял глаза и просиял такой открытой, такой обезоруживающей улыбкой, что плотно сжатые губы Мэриета дрогнули сами собой, а настороженные глаза распахнулись. Он замер в чистосердечном изумлении, пока Кадфаэль представлял его. Этот худой, хрупкий мальчик, маленький, будто ему едва ли перевалило за шестнадцать лет, к тому же выглядевший так, словно он постоянно голодал, опекал двадцать или более больных, увечных, нищих, прокаженных и стариков!

— Я доставил тебе брата Мэриета, — говорил между тем Кадфаэль, — а также этот мешок, полный всякого добра. Мэриет поживет у тебя какое-то время, освоится с работой здесь. Ты можешь положиться на него во всем. Отведи ему угол и постель, а я пока наполню ваш шкаф. А потом ты скажешь, не нужно ли тебе еще чего-нибудь.

Кадфаэль знал, где здесь что. Когда он выходил из комнаты, юноши разглядывали друг друга, не торопясь заговорить, и он отправился в кладовую, отпер шкаф и стал раскладывать на полки лекарства. Он не спешил; какими бы разными ни были эти мальчики, один — сын хозяина двух маноров, другой — сирота, сын арендатора, что-то было в них, что делало их неожиданно похожими на близких родственников. Оба заброшенные, презираемые с детства, оба примерно одних лет, у одного — бездна тепла и человечности, у другого — страстность и прирожденное благородство. Как могли они не сойтись?

Разгрузив свою заплечную суму и отметив, какие места на полках остались незаполненными, Кадфаэль вернулся к юношам и, пока Марк водил своего нового помощника по приюту, часовне, кладбищу и небольшой площадке под навесом, где те, кто поздоровее, могли сидеть днем и дышать свежим воздухом, следовал за юношами на некотором расстоянии. Полный дом страждущих и беспомощных, мужчин, женщин, даже детей, брошенных или осиротевших, покрытых пятнами проказы, искалеченных ею, лихорадкой или несчастным случаем; плюс к этому несколько вполне здоровых нищих, у которых просто не было ни земли, ни ремесла, ни жилья, ни возможности заработать себе на хлеб. В Уэльсе, подумал Кадфаэль, с этим обстоит лучше благодаря не милосердию, а законам кровного родства. Если человек принадлежит к какому-то роду, разве тот может отторгнуть его? Род заботится о нем, поддерживает его, не допустит, чтобы человек стал парией или умер от нужды. Но и в Уэльсе чужеземец, не принадлежащий ни к одному из кланов, — одиночка, которому противостоит весь мир. Таковы беглые рабы, лишившиеся имущества арендаторы, увечные работники, выкинутые за ворота, когда они потеряли работоспособность. И несчастные женщины, потерявшие достоинство, ставшие проститутками, иногда с цепляющимися за их подол детьми, чьи отцы либо пребывали где-нибудь далеко, либо просто погибли.

23
{"b":"21919","o":1}