ЛитМир - Электронная Библиотека

Брат Марк поднялся по заросшему травой скату, обнимая рукой старика прокаженного. Кадфаэль отошел назад и оставил их наедине друг с другом. Марк не боялся заразиться. Он никогда и не думал о подобной опасности, поскольку был всецело поглощен нуждами подопечных. И если б даже зараза, в конечном счете, одолела его, этот подвижник не стал бы ни удивляться, ни жаловаться: болезнь только приблизила бы его к людям, которым он служил. А пока они вдвоем шли назад, Марк говорил старику что-то доброе и ободряющее. Оба давно успели привыкнуть к побоям и унижению и не обращали на них особенного внимания. Кадфаэль следил за тем, как они приближались, и отметил про себя поступь старика — достаточно твердую и уверенную, если не считать хромоты на одну ногу. Не укрылось от монаха и то, каким широким жестом, молниеносно выпростав из рукава плаща свою руку, старик снял с себя руку Марка и установил между ними двоими надлежащую дистанцию. Марк, воспринявший отказ от его помощи уважительно и бесхитростно, повернулся и направился к травнику. Кадфаэль заметил также, что на левой руке старика, некогда красивой, с длинными пальцами, не хватает указательного и среднего пальцев, от безымянного же остались всего два сустава. Кожа на поврежденных частях руки была белесой, морщинистой и сухой.

— Не слишком-то благородно, — произнес Марк со скорбным смирением, стряхивая с рясы остатки травы. — Но страх ожесточает людей.

Брат Кадфаэль усомнился в том, что страх мог играть в этой истории какую-то роль. Юон де Домвиль не был похож на человека, способного чего-то бояться, кроме разве лишь адского пламени; впрочем, верно было и то, что болезнь этих отверженных и адское пламя не так уж разнятся.

— У тебя новенький? — спросил Кадфаэль, не спуская глаз с высокого прокаженного. Тот спустился по склону обратно, чтобы вновь без помех наблюдать за дорогой. — По-моему, я раньше его не видел.

— Да, он появился неделю назад или чуть раньше. Бродяга, вечный паломник, ходит от святыни к святыне. Приближается к каждой настолько, насколько позволительно таким людям, — как он. Говорит, ему семьдесят лет, и я верю. Думаю, он задержится у нас не надолго. Он остановился тут вот почему: в нашей церкви раньше покоились мощи святой Уинифред — до того, как их перенесли в аббатство. Туда ему нельзя идти: слишком близко от города. А сюда можно.

Кадфаэль знал, где на самом деле покоятся останки прославленной девы. Но не стал доверять эти знания своему простодушному другу. Он в задумчивости почесал загорелый приплюснутый нос и невозмутимо сказал себе: «Святая Уинифред, без сомнения, охотно вняла бы молитвам увечного бедняка, даже лежа в своей настоящей могиле, далеко в Гвитерине».

Монах следил взглядом за высокой, прямой, как стержень, фигурой. Все больные были облачены в одинаковые плащи с капюшонами. Покрывала же скрывали даже самые обезображенные лица. Казалось, все они — мужчины и женщины, старые и молодые — пытаются спрятать остаток своей одинокой жизни под обезличивающим одеянием. Ни пола, ни возраста, ни цвета кожи, ни отчизны, ни вероисповедания; все — живые призраки, известные лишь Создателю. Но нет, это все же не так. Походка, голос, телосложение, тысячи мельчайших черточек характера, прорываясь сквозь маску, делают каждого человека неповторимым. Вот и теперь, в молчании новичка ощущается сила духа, а в его спокойствии даже перед лицом грозящей расправы — редкостное чувство собственного достоинства.

— Ты беседовал с ним?

— Да, хотя он говорит мало. Судя по речи, — произнес Марк, — у него, должно быть, уже поражены губы или язык. Он выговаривает слова медленно, немного коверкает их и быстро устает. Но голос у него спокойный и низкий.

— Как ты его лечишь?

— Никак. Он говорит, ему не нужны лекарства, он носит с собою какой-то бальзам. Никто здесь не видел его лица. Так что, я думаю, он покалечен ужасно. Ты ведь заметил, что он хромает на одну ногу? Старик потерял на ней все пальцы, осталась только фаланга от большого. Он ходит в особом ботинке с прочной подошвой. Ботинок так скроен, что дает твердую опору при ходьбе. Другая нога, наверное, тоже задета, но не столь сильно.

— Я видел его левую руку, — вымолвил Кадфаэль.

Он видел подобные руки и раньше, руки с пальцами, сгнившими до такой степени, что они отпадали, как сухие листья от ветки; руки, настолько изглоданные болезнью, что кости вываливались из запястий. Но в данном случае, как показалось монаху, пожирающий тело демон стал жертвой собственной жадности. Там уже не осталось никаких язвенных струпьев: белая морщинистая плоть на искалеченных руках, какой бы отталкивающий вид она ни имела, была суха и здорова. Когда больной жестикулировал, на тыльной стороне руки под кожей двигались крепкие мышцы.

— Он сказал тебе свое имя?

— Говорит, его зовут Лазарь. — Брат Марк улыбнулся. — Думаю, он заново крестился и сам назвал себя так. Быть может, сменил имя, когда расстался с домом и близкими, как надлежит по закону. Что ж, это и впрямь второе рождение, сколь ни прискорбны его причины. Тут уж он сам себе был крестным отцом. Я ни о чем его не расспрашиваю. Но мне хотелось бы, чтобы он не отвергал нашу помощь и не полагался только лишь на свои снадобья. У него наверняка есть болячки или язвы, которым твои мази принесли бы пользу, раз уж он здесь. Думаю, он скоро покинет нас так же внезапно, как появился.

Кадфаэль следил за одинокой фигурой, неподвижно стоявшей на краю покрытого травой ската.

— Но ведь его тело не утратило чувствительности! — задумчиво проговорил монах. — Владеет ли он по-прежнему всеми членами, которые еще сохранились? Ощущает жар и холод? А боль? Если он ударится рукой о гвоздь или сук, торчащий из плетня, почувствует ли он это?

Марк пришел в растерянность: ему были знакомы лишь внешние признаки болезни — бесчисленные, неприглядные на вид болячки, покрывающие тела несчастных.

— Мне известно только, что он почувствовал удар плетью даже сквозь плащ. Да, разумеется, он чувствует боль, как все люди.

«Но те, что больны настоящей проказой, — подумалось Кадфаэлю, вспомнившему уйму несчастных, виденных им во время крестовых походов, — те, чья кожа становится белесой, как пепел, крошится и отслаивается клочьями, те, у кого болезнь в последней стадии, не чувствуют боли, как все люди. Они могут пораниться, истекать кровью и даже не знать о ране.

Если во сне они угодят ногою в огонь, то проснутся, лишь почувствовав смрадный запах горящего мяса. Они ощупывают что-нибудь, и не чувствуют его, берут что-нибудь, и не в состоянии поднять взятое. Они не ощущают, как гниют и отваливаются пальцы их рук и ног. Лазарь тоже потерял пальцы на руках и ногах. Но такие мученики не ходят — пусть даже хромая, как он. Они не поднимаются с земли столь целенаправленно и энергично, не хватаются за опору, как Лазарь: ведь стоило только Марку участливо протянуть ему руку, как старик немедленно ухватился за нее своею рукой, да притом еще и увечной. В одном лишь, в одном только единственном случае возможно такое: если пожирающий больных дьявол сам погибнет от наведенной им порчи».

— Так ты думаешь, — с надеждой спросил Марк, — что это все же может быть не проказа?

— О нет! — тут же покачал головой Кадфаэль. — Нет, это бесспорно была проказа.

Он не договорил до конца. По его мнению, многие болезни из тех, что они здесь лечили, не были настоящей проказой, хотя носили то же название и точно так же обрекали больных на отверженность. В черный список прокаженных мог попасть любой человек, стоило лишь его телу покрыться коростами, превращающимися в язвы, шелушащимися кожными высыпаниями или гноящимися болячками. Однако Кадфаэль втайне подозревал, что во многих случаях причиной заболевания стала нечистоплотность, а во многих других — слишком скудная и недоброкачественная пища. Ему было больно видеть, как вытянулось уже озарившееся надеждой лицо брата Марка. Без сомнения, Марк мечтал вылечить всех, кто к нему приходит.

С дороги донесся первый отдаленный шум нового шествия. Еще одна процессия приближалась. Пребывание здесь Домвиля предвещало мало хорошего, и даже шепот в рядах зрителей после проезда кортежа поутих. Теперь же вновь послышался шум голосов и вскоре стал похож на бодрое чириканье воробьев. Прокаженные сползли по травяному склону немного ниже. Они вглядывались в дорогу, вытягивая шеи, каждый стремился первым увидеть невесту. Жених принес с собой в основном испуг и смятение. С девушкой все могло получиться лучше.

4
{"b":"21920","o":1}