ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Стало быть, ты уразумел, что право воздаяния принадлежит лишь Всевышнему.

— Истинно так, святой отец, и не только это. Я понял, что рано или поздно Господь непременно воздаст каждому по делам его, и в конечном счете всякий получит свое, хотя пути достижения высшей справедливости не всегда нам понятны.

Исповедовавшись, покаявшись и очистив сердце от остатков горечи и ненависти, Люк получил отпущение грехов. Поднявшись с колен, молодой человек облегченно вздохнул и решительно взглянул в лицо аббата.

— Теперь, святой отец, я осмелюсь попросить еще об одной милости. Не найдется ли в вашей обители священника, который обвенчал бы меня с одной достойной девицей. В аббатстве я очистился от греха и распрощался с прошлым, а потому хочу начать новую жизнь именно здесь.

Глава 16

Следующее утро в аббатстве началось со сборов в дорогу. Гости упаковывали поклажу, запасались снедью и питьем, прощались с новоприобретенными друзьями и искали себе попутчиков. Святая и нынче не преминула позаботиться о паломниках — день обещал быть теплым и солнечным, как и накануне. Небось ее стараниями прекрасная погода продержится до тех пор, пока все гости не разъедутся по домам, где им будет о чем порассказать. Паломники знали лишь об одном чуде, которое святая сотворила у них на глазах, но и этого было более чем достаточно.

В числе первых собрался уходить брат Адам из Ридинга — по пути в свой монастырь он собирался завернуть в дочернюю обитель в Леоминстере и захватить письма, адресованные ридингскому аббату. Когда он покидал Шрусбери, сума его была полна семян диковинных растений, каких не встречалось в садах Ридинга, а голова полнилась мыслями о чуде, свидетелем коего ему довелось стать. Брат Адам, как дотошный богослов, старался осмыслить это событие со всех возможных точек зрения, дабы к возвращению в родной монастырь дать ему полное теологическое истолкование. Праздник пошел ему на пользу и как садовнику, и как богослову, обогатив и рассадой и пищей для размышлений.

— Я тоже собиралась отправиться домой сегодня, — заявила мистрисс Вивер вдове лекаря и мистрисс Гловер — достойным матронам, с которыми крепко сдружилась за эти памятные дни. — Но тут такие дела пошли, что я порой просто понять не могу, не снится ли мне все это. Придется задержаться здесь на денек-другой. Да… А ведь когда я сказала своему парнишке, что нам, пожалуй, стоит сходить на поклонение к доброй святой да помолиться ей, никто и представить себе не мог, что из этого выйдет. А вышло то, что теперь мне придется расстаться с обоими моими цыплятками, детишками моей бедной сестры. Рун-то, благослови его Господь, удумал принять обет и навсегда остаться в здешней обители. Говорит, что никогда не покинет блаженную деву, которая его исцелила. А я, по правде сказать, не больно-то этому удивилась и отговаривать его не стану — слишком уж он хорош для нашего грешного мира, это уж как пить дать. А тут еще пришел этот Мэтью — нет, похоже, теперь его надобно звать Люком, — он ведь хорошего рода и, хоть сам безземельный, со временем получит пару хороших маноров от своей доброй родственницы, которая взяла его в свой дом…

— Так ведь и ты взяла в свой дом родичей — парнишку и девицу, — с теплотой в голосе вставила вдова лекаря, — дала им и кров, и пропитание. За твое добро тебе непременно воздастся.

— …Так вот этот Мэтью, то есть Люк, явился ко мне вчера вечером и прямо с порога заявил, что хочет взять мою девочку в жены, а когда я ему честно сказала, потому как я лукавить и хитрить не приучена, что я женщина небогатая и потому, как бы мне ни хотелось, хорошего приданого дать за Мелангель не смогу, знаете, что он мне сказал? Что нынче у него самого нет ни гроша за душой, и он к тому же считает себя должником одного молодого лорда, который повсюду его разыскивал. А что до будущего, то коли достанется ему манор, то и слава богу, а нет — тоже не беда, потому как руки у него на месте, голова на плечах и он всяко сумеет прокормить не только себя, но и жену, ежели ею станет моя Мелангель, потому как никакой другой ему не нужно. Что же мне оставалось делать, кроме как призвать на них Божье благословение да и задержаться здесь, чтобы присутствовать на венчании.

— Само собой, — сердечно подхватила мистрисс Гловер, — кто лучше тебя сможет проследить, чтобы все было сделано как положено. Выдать молодую девицу замуж — дело нешуточное. Но ты, наверное, будешь скучать по ним обоим?

— Это уж как водится, — согласилась тетушка Элис и утерла слезы, хотя это были слезы радости, а не печали. И то сказать — скольких трудов стоило ей вырастить племянника и племянницу, но зато теперь за их будущее можно было не беспокоиться. Один отмечен милостью святой и скоро станет монахом Бенедиктинского ордена, а другая выходит замуж за достойного человека. — Конечно же, я буду грустить, хотя и рада тому, что у них все так удачно складывается. Мне будет нелегко без них.

— Так, значит, венчание состоится завтра здесь, в обители? — спросила вдова лекаря, явно подумывая, не задержаться ли и ей на денек.

— Точно. Их обвенчают утром, еще до мессы. Вот и выходит, что сюда я пришла с ребятишками, а домой вернусь одна-одинешенька… — Тут мистрисс Вивер не удержалась и снова обронила слезу. — Здесь собралась компания, которая отправляется на юг послезавтра. С ними я и пойду.

— Ах, дорогая моя, — растроганно воскликнула мистрисс Гловер, заключая подругу в мощные объятия, — ты славно исполнила свой долг перед ребятишками, не хуже родной матери. Бог тебя не оставит.

Венчание состоялось в уединенном боковом приделе храма, перед алтарем Пресвятой Девы. Обряд совершал брат Павел, наставник и духовник послушников, который, кстати, уже принял под свое попечение Руна и по-отечески поучая, готовил его к пострижению. Искренне привязавшись к новому послушнику, добросердечный монах с удовольствием согласился обвенчать его сестру. Свадьба была скромной: в церкви присутствовали лишь родные и свидетели, а на молодых не было пышных праздничных нарядов, потому что ни жених, ни невеста таковых не имели. На Люке была та же самая одежда — туника, рубаха и штаны, — в которой он блуждал по полям и лесам. Правда, все было приведено в порядок, залатано, выстирано и отглажено. Мелангель, скромная и опрятная в своем домотканом платье, горделиво несла венец тяжелых, отливавших золотом кос. Лица молодых были бледны и торжественны, словно мраморные изваяния, а глаза сияли, как звезды.

Рано или поздно чудеса и праздники заканчиваются и все возвращается на круги своя. Так и брат Кадфаэль вернулся к своей обычной, повседневной работе. Ему предстояло заготовить кое-какие снадобья, которые, как он знал, непременно потребуются, когда придет время уборки урожая. Некоторые хвори, не опасные, но надоедливые, повторялись из года в год: у одних во время жатвы появлялась сыпь на руках, а у других слезились глаза, их одолевал кашель.

Кадфаэль растирал в ступке свежие листья щавеля и мандрагоры, чтобы приготовить из них мазь против сыпи, когда услышал, как гравий садовой тропинки заскрипел под широкими, размашистыми шагами. Затем кто-то встал на пороге открытой двери, заслонив солнечный свет.

Монах обернулся и замер со ступкой в одной руке и испачканным в зеленой кашице пестиком — в другой. В дверном проеме, наклонив голову, чтобы не задеть связку сухих трав, стоял Оливье.

— Можно войти? — спросил он глубоким мелодичным голосом.

Конечно же, молодой человек не сомневался в ответе, и по существу он уже вошел и теперь с нескрываемым, мальчишеским любопытством озирался по сторонам — ведь он никогда не бывал здесь прежде.

— Я знаю, что виноват перед тобой, ибо не исполнил своего обещания, но дело в том, что, узнав, когда состоится венчание Люка, я решил за это время съездить в Стаффорд, к тамошнему шерифу, благо отсюда недалеко. Туда и обратно быстро можно обернуться. Я поспел как раз к венчанию. Думал, что и ты там будешь.

48
{"b":"21921","o":1}