ЛитМир - Электронная Библиотека

— Конан сейчас сидит в крепости, под замком, — напомнила Фортуната. — А шериф все ищет человека, который мог бы видеть его на пути к пастбищу в день убийства. Как ты думаешь, Конан мог убить?

— А кто бы не мог, — с безразличием ответил Джеван, — в зависимости от обстоятельств… Хотя, конечно, вряд ли Конан — убийца. Рано или поздно его выпустят. Ничего с ним не случится, если он там попотеет от страха несколько дней. А уборка в мастерской подождет. Итак, госпожа, вы готовы ужинать? Я запираю лавку, и пойдем.

Но Фортуната как будто его не слышала. Она внимательно обвела взглядом полки и столик, на котором были сложены разрезанные и подровненные листы бифолии, предназначавшейся для написания огромной кафедральной Библии. Но более всего ее интересовали сложенные втрое пергаменты, из которых могли бы получиться книги, подходящие для ее шкатулки.

— Дядюшка, у тебя же есть книги такого размера, правда?

— Этот размер используют наиболее часто, — сказал дядюшка. — Лучшая из моих книг именно такого размера. Она сделана во Франции. Бог знает, как она оказалась на благотворительной книжной ярмарке в нашем аббатстве. Но почему ты спрашиваешь?

— Твоя книга могла бы поместиться в моей шкатулке. Мне бы хотелось тебе ее подарить. У тебя есть возражения? Шкатулка красивая и очень дорогая, и ей следует остаться в фамильном владении. Грамоте я не обучена, и книг у меня нет, чтобы хранить какую-то из них в шкатулке. И потом, — добавила Фортуната, — я вполне довольна своим приданым и благодарна за него дядюшке Уильяму. Давай после ужина посмотрим твои книги. Букв я не знаю, но люблю рассматривать рисунки, они такие красивые!

Джеван стоял и молча смотрел на племянницу с высоты своего внушительного роста. Безмолвный и недвижный, он напоминал удлиненное изображение святого в багете храмового портика: от сухощавого, строгого лица до тонких, жилистых ног в туфлях с длинными узкими носками. Жилистые, умелые руки посвященного в свое дело мастера дополняли сходство. Его темные глаза серьезно смотрели на Фортунату. Наконец он покачал головой, как бы удивляясь такой необдуманной щедрости.

— Девочка, ты не должна так легкомысленно отказываться от вещи, прежде чем не узнала, сколько она стоит и какую выгоду может принести тебе в будущем. Ты следуешь порыву, и впоследствии ты можешь раскаиваться.

— Вовсе нет, — заметила Фортуната. — Почему я должна сожалеть, что отказалась от ненужной мне вещи, подарив ее человеку, который использует ее наилучшим образом? Неужто ты станешь утверждать, что тебе не хотелось бы иметь шкатулку?

Глаза Джевана поблескивали — не от алчности, но от бесспорного желания получить шкатулку и предвкушаемого удовольствия владеть ею.

— Идем ужинать, а потом попробуем поместить в нее твою книгу. А отец позаботится о том, куда переложить деньги.

Молитвенник, сделанный во Франции, был одним из семи манускриптов, приобретенных Джеваном за многие годы ведения дел с духовенством и прочим грамотным людом. Когда он приподнял крышку сундука, Фортуната увидела все семь книг, стоящих в ряд переплетами кверху и чуть склонившихся на одну сторону, потому что оставалось еще много свободного пространства. Две из них были с латинскими надписями на корешках; одна — в красном переплете, но другие — в бледно-кремовых, и почти все — слишком ветхие, чтобы вместилищем их стала столь красивая шкатулка. Фортуната уже видела прежде эти книги, но никогда еще не рассматривала их так внимательно. К каждому корешку был приклеен маленький скругленный кожаный язычок, для того чтобы книгу легче было вынимать из сундука.

Джеван достал свою любимую книгу, обтянутую девственно-белой кожей, и раскрыл ее наугад; страницы засверкали яркими красками, как если бы они были только что нанесены: кайма по правому полю, узкая и красивая, была составлена из сплетенных листьев, усиков и цветов; текст делился на два столбца, первый из них начинался с огромной заглавной буквы, пять букв поменьше начинали новый абзац, причем каждая буква обрамлялась красивым узором из цветов и листьев папоротника. Изяществу рисунка не уступала яркость и чистота красок: алой, голубой, золотой и зеленой. Но особенно поражали голубые тона, лучезарная прохлада которых доставляла глазу чистейшее наслаждение.

— Книга как новенькая, — пояснил Джеван. — Полагаю, что ее украли и увезли подальше, где можно было без опаски продать. Вот отсюда, с заглавной буквы, начинаются «Жития святых». Взгляни на фиалки: они как настоящие!

Фортуната открыла шкатулку, которую держала на коленях. Цвет подстилки внутри мягко оттенял белый пергамент молитвенника. Книга удобно помещалась в шкатулке. Когда крышка будет закрыта, кремовая кожа, плотно облегая книгу, улучшит надежность хранения.

— Вот видишь! — сказала Фортуната. — Как замечательно, что теперь шкатулку можно использовать по назначению! Несомненно, она для этого и была изготовлена.

В углу сундука нашлось место для шкатулки. Джеван закрыл крышку сундука и надавил на нее ладонями бережно и с благоговением.

— Замечательно! По крайней мере ты можешь быть уверена, что я буду ценить твой подарок.

Поднявшись на ноги, он все еще не мог отвести взора от своего драгоценного сундука, и на губах его играла смутная улыбка удовлетворения.

— Знаешь ли ты, малышка, что никогда прежде я не запирал свой сундук? Но теперь, поместив туда эту шкатулку, я буду ради пущей надежности держать сундук на запоре.

Джеван обнял племянницу за плечи, и они подошли к дверям. На верхней площадке лестницы, прежде чем спуститься вниз, в залу, Фортуната неожиданно обернулась к нему.

— Дядя, ты сказал, что Конан многое узнал об изготовлении пергамента. Умеет ли он определить ценность книги? Если бы вдруг ему попалась очень ценная книга, сумел ли бы он это понять?

Глава двенадцатая

Двадцать шестого июня Фортуната проснулась очень рано, и первая ее мысль была о том, что сегодня похороны Олдвина. На похоронах должно было присутствовать все семейство, ибо каждый чувствовал некую вину перед неказистым, но добросовестным слугой, который проработал в доме много лет и ушел из жизни столь неожиданно. «Как жаль, — думала Фортуната, — что моими последними словами, к нему обращенными, были слова упрека». Теперь ей приходится укорять себя за это.

Бедняга Олдвин! Он никогда не мог вполне насладиться своим благополучием, всегда опасаясь лишиться его, подобно скупцу, дрожащему над своим золотом. И оттого он так дурно поступил с Илэйвом. Но как бы то ни было, он не заслужил, чтобы его убили ножом в спину, а потом бросили в реку. Несмотря на свое беспокойство об Илэйве, девушка чувствовала себя виноватой перед старым слугой. Все эти дни убитый занимал ее мысли и заставлял идти по дороге, на которую ей не хотелось бы ступать. Но если правосудие существует не для жалких и обиженных, для кого оно тогда вообще?

Несмотря на то что Фортуната встала в ранний час, Джеван успел опередить ее. Лавке предстояло весь день оставаться запертой, затемненной ставнями, и, однако, Джеван поднялся ни свет ни заря и ушел прежде, чем девушка спустилась в залу.

— Он поторопился в мастерскую, — пояснила Маргарет. — Ему необходимо вымыть в реке несколько свежих шкур, но к похоронам он вернется. Тебе он был нужен?

— Нет, ничего срочного. Просто я скучаю без него.

Девушка была рада, что все в доме поглощены приготовлениями к поминкам, хотя недавний траурный ужин в честь дядюшки Уильяма еще не был забыт. «С него-то и начались все несчастья», — подумала Фортуната. Маргарет со служанкой была занята приготовлением пищи; Жерар, едва только разговелся, пошел во двор готовить похоронные дроги, чтобы доставить Олдвина в церковь, куда старый слуга так не любил заглядывать при жизни.

Фортуната пошла в лавку и при свете, проникающем в щели ставней, быстро и беззвучно обыскала полки, на которых были сложены неразрезанные шкуры и инструменты, и заглянула в каждый уголок чисто выметенной, скудно обставленной комнаты. Все тут было открыто взору. Она и не ожидала обнаружить здесь что-либо постороннее и потому недолго пробыла в лавке. Затворив дверь в затемненное помещение, девушка возвратилась в пустую залу и по лестнице поднялась наверх, в комнату Джевана, располагавшуюся над аркой.

39
{"b":"21928","o":1}