ЛитМир - Электронная Библиотека

– Если ты не освободишься от тайны в ближайшие пять минут, тебя хватит апоплексический удар, – припугнула я Снегиря.

– Уже хватил, – признался Лавруха. – Как только Ванька снял ее в инфракрасном излучении, и мы сделали спектральный анализ.

– Так быстро? – удивилась я.

– Они получили новое оборудование, американское… Компьютерная обработка данных. Ладно, все это неважно. Важно то, что ты умница, Кэт!

…Я знала Ваньку Бергмана много лет, но еще никогда не видела его в таком возбужденном состоянии. Его изящная, простроенная по всем правилам золотого сечения лысина то и дело покрывалась испариной, по вискам струился пот. Ванька сидел на стремянке возле стены, заставленной стеллажами со специальной литературой, и рылся в каком-то журнале.

На специальном мольберте у окна, под огромным увеличительным стеклом, стояла картина.

– А вот и мы, – сказал Снегирь и выстрелил в потолок пробкой от шампанского.

– Я нашел, – Бергман обвел нас невидящим взглядом, – кое-что о нем. Последняя статья в Вестнике Британской Академии.

– О ком? – Я уставилась на Бергмана.

– Об авторе, – ответил за Ваньку Снегирь.

– Вы установили авторство?

– С очень большой долей вероятности. Девяносто девять и девять десятых процента. Сама все увидишь.

Снегирь проворно разлил шампанское по глиняным кружкам.

– Похожа на модель? – спросил он у Бергмана.

– Кто? – Бергман близоруко сощурился.

– Да Катька же! Удивительное сходство… Ну, друзья мои, за лучший день в нашей жизни.

Снегирь подошел к мольберту и чокнулся с увеличительным стеклом. Затем принялся раскладывать снимки на полу.

– Итак, – голос Снегиря был таким торжественным, что я невольно вздрогнула, – рубеж веков, что-то около 1498–1499 года.

– Пятнадцатый век, – прошептала я.

– Пятнадцатый век, Нидерланды. Полный текст надписи под изображением, – Снегирь ткнул в одну из фотографий, – «Tota pulchra es, amica mea, et macula non est in te».

– «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе», – гулким, полуобморочным эхом отозвался Бергман.

– Именно. Надпись иногда сопутствует Деве Марии, в ипостаси так называемой «Жены Апокалипсиса». Так же, как и луна, двенадцать звезд, белая мантия и голубой плащ.

Нет, ничто больше не может удержать меня. Я подошла к картине и благоговейно коснулась ее края, с трудом подавляя желание упасть на колени. Я бы и упала, если бы Снегирь не поддержал меня. Его прерывистое дыхание обдало жаром мой несчастный, промокший от волнения затылок.

– Обрати внимание на застежку мантии, Кэт.

– А что?

Снегирь подхватил меня под руку, поволок к компьютеру и быстро пробежался по кнопкам.

– Мы сканировали детали. Сейчас ты поймешь…

Снегирь дал максимальное увеличение, и на экране монитора зависла застежка. Что-то отдаленно напоминающее ракушку.

– Ну?! – Снегирь торжествовал, – Знаешь, что это?

– Похоже на ракушку.

– Да, сразу видно, что ты не специалист по моллюскам. Это устрица.

– Устрица?

– Ну! Соображай быстрее! Чему-то же тебя учили на искусствоведческом факультете…

Смутная догадка пронзила меня, даже края створок самой настоящей устрицы не могли больнее взрезать мое сердце. Единственная лекция на четвертом курсе, искусствовед из Амстердама с высохшим лицом средневекового мистика…

– Ты хочешь сказать, что это Лукас ван Остреа? – тихо спросила я.

– Да! – Лавруха швырнул кружку с остатками шампанского об пол, и она разлетелась на мелкие куски. – Да, черт возьми! Да, да, да! Именно это я хочу сказать. Лукас ван Остреа. Лукас Устрица! Это его знак…

Ноги отказались мне служить, и я села на пол рядом с осколками кружки.

– А теперь послушаем нашего уважаемого Ивана Теодоровича с его последними сведениями о Лукасе ван Остреа. – Снегирь пристроился на полу рядом со мной.

Бергман осторожно кашлянул в сухую, похожую на лапку ящерицы ладонь.

– Сначала общие сведения, – начал он. – Лукас ван Остреа, по прозвищу Лукас Устрица. Го д рождения приблизительно 1466, год смерти неизвестен. Одна из самых загадочных и мистических личностей в истории искусств. До настоящего времени дошли всего лишь три его работы…

– Четыре! – не выдержал Снегирь.

– …До настоящего времени дошли три его работы. Одна хранится в Лувре, другая – в музее Прадо в Мадриде. Еще одна – в Голландии, в так называемом Мертвом Городе Остреа. Страховка луврского Остреа «Hortus conclusus» – «Запертый сад» колеблется в пределах от пяти до пяти с половиной миллиона долларов. Это, конечно, рыночная цена. Я не говорю о реальной ее стоимости.

Я крепко сжала пальцы Снегиря.

– Сведений о нем мало, в основном это легенды с не очень хорошим подтекстом. Современники считали его семенем дьявола.

– Семенем дьявола? – Я втянула голову в плечи, вспомнив огонь в глазах мертвого Быкадорова.

– Он был чрезвычайно плодовит, некоторое время работал в Брюгге, Генте и Антверпене, но нигде долго не задерживался. Ему сопутствовали скандалы, многие его заказчики, становившиеся потом владельцами картин, умирали при невыясненных обстоятельствах сразу же после завершения работ.

– Насильственной смертью? – спросил Лавруха.

– В том-то и дело, что нет.

Смерть Быкадорова никак не назовешь насильственной, обширный инфаркт, очень респектабельно… Я с трудом заставила себя не думать об этом. Конец двадцатого века, разнузданный материализм, ты должна трезво смотреть на вещи, Кэт!..

– Смерть не была насильственной, хотя очевидцы утверждали, что картины как будто выкачивали соки из окружающего мира. – Бергман раздул ноздри. – Изображения были более живыми, чем сама жизнь. Даже недоброжелатели Устрицы не могли не признать, что его полотна божественно хороши. У него было еще одно прозвище, возможно, данное в более позднее время, – «пробный камень антихриста».

– Ничего себе!

– Ты сказал, что он был очень плодовит. – Снегирь отхлебнул шампанское прямо из горлышка. – Тогда почему до нас дошло только несколько картин?

– Большая их часть уничтожена еще при жизни Лукаса Устрицы. Или сразу после его смерти. Несколько свихнувшихся бюргеров взяли на себя миссию возмездия. В «Хрониках города Гента» указана пара-тройка имен. Якоб де Фас, стрелок Питер и некий Хендрик Артенсен. Последний был из Мертвого Города Остреа, единственный, оставшийся в живых, после наводнения 1499 года.

– А сам Устрица?

– О его смерти ничего неизвестно. Предполагают, что он тоже погиб во время наводнения. После 1499 года его никто не видел.

– Сколько она может стоить? – спросила я.

– Не знаю… Во всяком случае, по размерам доска больше, чем «Запертый сад», и находится в довольно приличном состоянии…

– Но это еще не все, Кэт. – Снегирь крепко сжал мои плечи. – Самое интересное мы приберегли на десерт.

– Думаю, ты уже ничем не можешь меня удивить. – От обилия информации голова моя шла кругом, а тело приобрело пугающую легкость.

– И напрасно. Дело в том, что это не картина.

– Не картина?

– Вернее, не совсем картина. Судя по всему, это внешняя створка триптиха, Кэт.

– Внешняя створка триптиха?

– Идем, я покажу тебе ее обратную сторону. Ваньке пришла светлая мысль сфотографировать ее в инфракрасных лучах. Под несколькими слоями масла существует еще одно изображение.

Я прижала руки к щекам, сердце мое бешено заколотилось.

– И вы собираетесь его раскрыть?

– А как ты думаешь? Конечно собираемся. Сделаем компрессик, снимем более поздние наслоения, вот и все… Не бойся, ты имеешь дело с лучшими реставраторами этого города.

– Нет! – вырвалось помимо моей воли. Я снова прошлась по краешку прикрытых век Быкадорова, за которыми бушевал ад.

– Что-то я тебя не узнаю. Ты же ведь была инициатором и идейным вдохновителем. Теперь поздно что-либо менять. Мы просто обязаны это сделать. Открыть новую вещь Лукаса ван Остреа, такой шанс выпадает раз в жизни!

– Ну хорошо, – сдалась я, – допустим. Допустим, вы проводите все на высшем уровне. Что потом?

13
{"b":"21980","o":1}