ЛитМир - Электронная Библиотека

Гольтман поперхнулся чаем и покраснел так, как будто я сказала что-то непристойное. Нет, я была не совсем точна в определении: в глазах Иосифа Семеновича промелькнул легкий ужас.

– Почему… почему вы спрашиваете о ней?

– Потому что она была украдена.

– Но ведь… я не указал ее…

– Что значит – не указали? – удивилась я.

– В списке похищенного ее не было.

Ты трижды дура, Кэт, но кто мог предположить, что у Гольтмана странные отношения с доской. Такие странные, что он даже не хочет афишировать ее похищение. В любом случае, картина принадлежит ему. Ему и его покойному дяде. Интересно, кто поставил вопрос против названия картины? И почему нет ее описания?

– Как вы узнали, что она украдена? – не отставал от меня Иосиф Семенович.

– Компетентные органы ведут сейчас оперативную разработку одного черного антиквара. Есть сведения, что некоторые вещи из украденной коллекции могут быть у него.

– Не поймите меня превратно… Но я вообще не связывал эту картину с ограблением.

Час от часу не легче!

– Почему?

– Она хранилась совсем в другом месте. Не там, где все остальные похищенные ценности. Я не мог предположить… – Гольтман вдруг прикусил язык. – Ее нашли?

– Пока нет, но …

– Слава Богу! – Невыразительное лицо Гольтмана пошло пятнами.

– Я не понимаю вас…

– Я надеюсь, что эта картина никогда не будет найдена.

Иосиф Семенович близко придвинулся ко мне, и я явственно почувствовала запах магнезии, исходящий от его волос. Магнезии и валерьянки. Рука с чашкой повисла, как плеть, и несколько капель чая пролилось на мой костюм.

Гольтман не заметил этого.

– Мы постараемся вернуть ее вам. И в самом ближайшем времени. – Я осторожно отвела от себя руку с чашкой.

– Вы не знаете. Почему вы заинтересовались? Именно ею?

– Я уже говорила вам. Эта картина…

– …Эта картина убила дядю, – выдохнул Иосиф Семенович.

Ничего себе, поворотец! Чтобы собраться с мыслями и выбрать верный тон, я качнула голову болванчика. Влево-вправо, влево-вправо, узкие глазки, узкий ротик – все ли ты делаешь верно, Катька, Катенька, Кэт, Катерина Мстиславовна? И не будешь ли ты гореть в аду за свое вранье?..

– О чем вы говорите, Иосиф Семенович? Вы же трезвый человек…

– Хорошо. Я объясню… Я не стал рассказывать следователю, потому что меня сочли бы за сумасшедшего. Я думал, что избавился от нее навсегда.

– Надеюсь, мы сумеем вернуть ее.

– Нет. Никто не требует от вас такого рвения. – Гольтман попытался взять себя в руки. – Я бы предпочел никогда не то что не видеть, но и не слышать о ней.

– Даже если ее рыночная цена составит несколько сот тысяч долларов?

– Сколько бы ни стоила. Это проклятая картина. Она была у дяди всего лишь месяц. И она его убила.

– Насколько я знаю, он умер от инфаркта.

– Какая разница, от чего он умер… Мы не были особенно близки с ним. Дядя Аркаша был вообще замкнутым человеком. Его семьей были его картины, он был одержим ими. Но особая привязанность… Нет, он не был привязан ни к чему, он продавал и покупал, загорался и охладевал. Он никогда не был женат – его картины были его гаремом. Иногда он от них избавлялся, как избавляются от надоевших наложниц. И тотчас же покупал новые. Он был чрезвычайно влюбчивым человеком.

– Очень странный вид влюбленности, вы не находите?

– Он вообще был своеобразным человеком. В прошлом году его пригласили на Рождество в маленькую деревеньку под Кингисеппом, кажется, она называется Лялицы. Там живет его старый друг по Корабелке, какой-то отошедший от дел публицист. Мизантроп, каких мало, ненавидит людей, потому-то и уехал из Питера много лет назад. Оттуда дядя Аркаша и привез картину.

– Из деревни Лялицы?

Интересно, как Лукаса Устрицу могло занести в богом забытые Лялицы?..

– Да. Это забавная история. Дядя Аркаша рассказал, что эту картину, – лицо младшего Гольтмана исказила гримаса гадливости, – эту картину привез после Второй мировой войны отец его друга. Он был военным комендантом небольшого немецкого городка и вроде бы там, в каком-то замке и разжился этой картиной. Замок принадлежал то ли Герингу, то ли Лею, то ли кому-то из военной немецкой аристократии. Тогда это было принято, трофеи… Пара ружей с инкрустацией, несколько кукол для дочери, посуда, швейная машинка, гобелен и эта картина.

– Занятно. – Я подумала о том, что спонтанная версия Лаврухи о старушке из Опочки имеет все шансы на существование.

– Так вот, дяде Аркаше эту картину подарили.

– Хороший подарок.

– Ужасный подарок. Дядя с ней не расставался. Поставил у себя в кабинете…

– И он что, не пригласил экспертов? Не занялся историей картины? – Я слабо верила в то, что коллекционер такого класса даже не попытался узнать о ее происхождении.

– Кажется, он кого-то пригласил. Одного или двух. По-моему, даже какого-то иностранца…Я же говорю, мы были не особенно близки. Но когда эта картина появилась в его доме, он просто с ума сошел. Я несколько раз заставал его в кабинете, он часами мог сидеть перед ней. Забросил все. Скажу честно, я боялся к ней подойти. Особенно после того, как остался с ним на несколько часов. У дяди была одна ценная книга, бестиарий[14] тринадцатого века. А я составляю сейчас словарь сюжетов и символов, это моя специализация… Так вот, эту книгу дядя никогда не выносил из кабинета. Он позволил мне работать с ней. Одиннадцатого января, я точно помню дату…

– И что же произошло одиннадцатого января?

Мой собственный день рождения, как мило. Если все сложится удачно, я, Лавруха, Жека и двойняшки отметим его где-нибудь за границами нашей многострадальной родины.

– Я остался у него ночевать. Работал в кабинете, за столом. А он сидел в кресле, против картины, она была выставлена на специальном пюпитре… Расстояние между ним и картиной было не слишком велико, и, по-моему, день ото дня сокращалось. Дядя сам говорил мне, что придвигается к ней все ближе, что ему хочется влезть в картину и овладеть этой женщиной.

– Неужели? – Я скептически посмотрела на Гольтмана и заложила нога за ногу.

– Ну, не совсем так, – смутился он. – Я несколько преувеличил. Но общий пафос был именно таким, поверьте.

Поверить в то, что красотка из пятнадцатого века заставила старого козла предаваться греховным мыслям, было трудно. Хотя сюжеты и символы, над которыми корячится младший Гольтман, вполне это допускают.

– И что же произошло одиннадцатого января?

– Так вот, я работал с бестиарием, сидел за письменным столом дяди. Он находится в правом углу, не далеко от двери и против окна. Картина тоже стояла против окна. Дядя сидел в кресле метрах в двух от картины. По легенде это кресло принадлежало Павлу Первому…

– Не отвлекайтесь, Иосиф Семенович.

– Да-да… Так вот, когда часы пробили полночь, я вдруг почувствовал… Заметьте, не увидел, а почувствовал… Что в кабинете что-то неуловимо изменилось. И эти изменения шли от картины.

– И какого рода были изменения? – Теперь уже я наклонилась к Гольтману и почему-то понизила голос.

– Мне трудно объяснить… Мне вдруг показалось, что она ожила.

– Кто?

– Нет, не сама картина… Девушка на картине, вот кто! – перешел на трагический шепот Гольтман. – Я даже услышал ее легкий смех. Он как будто звучал в моей голове. И смех этот был… как бы помягче выразиться… Не очень пристойным.

– Как у шлюхи?

– Ну что вы! – дернулся Гольтман. – Я совсем не это хотел сказать. Это было бы слишком простым объяснением. Она знала обо мне все – вот что это было. Мне неудобно говорить, но…

– Но вы почувствовали желание. – Положительно, кроме МОССАДа, по мне скучала еще и кафедра психоанализа в каком-нибудь престижном университете.

– Именно! – обрадовался Гольтман. – Но это было самое низменное желание, которое я испытывал в жизни.

Я бросила иронический взгляд на субтильную фигурку Гольтмана, его узкие женские плечики и на глубокую впадину в районе паха.

вернуться

14

Бестиарий – вид средневековой литературы. Описание зверей и их аллегорическое истолкование.

17
{"b":"21980","o":1}