ЛитМир - Электронная Библиотека

Она оборачивается.

Тяжело ей приходится. В такое время работать с детьми в Грозном… Я подсаживаюсь к ней.

Попробуем выполнить упражнения, которые помогали детям в концлагере внутренне собраться.

– Звук и линия. Вики будет петь, а вы вместе с ней рисовать. Приготовились. Движение руки должно повторять движение звука. Закройте глаза. – И к Вики: – Ташир шаблюль! – Спой улитку!

Не открывая рта, она заводит круговые звуки. Голос нарастает, линия усиливается, голос поднимается вверх по спирали, вдох, с нажимом, выдох, отпустить руку…

– Посмотрите, что вышло?

– Улитка, – говорит Хава.

Она выглядит более спокойной, краснота с лица ушла, но на шее еще есть пятна.

– Вики, спой, пожалуйста, прерывистые линии!

Вики поет. Все рисуют.

Те, кто никогда в жизни не нарисовал ни одной абстрактной композиции, на глазах превращаются в Кандинских. Никто не спрашивает, что это у них нарисовано, люди отдались музыке. Если бы кто-то посторонний вошел к нам в класс, подумал бы, что здесь происходит сеанс гипноза. Голос Вики способен рисовать и живописать. Но самое главное – Вики чувствует людей на той глубине, где не нужны слова.

Бумага закончилась. Мы ходим и смотрим, у кого что получилось.

Круги, спирали, знаки бесконечности – их можно пропеть. И мы поем. И снова каскад упражнений, без передышки. Джазовая импровизация.

Сделать паузу? Нет. Сменить материал. Перемена материала – это тот же перерыв. Лепка. Спирали, круги, абстрактные композиции – мы переводим их в объем. Кто-то хочет делать это в глине, кто-то в одноцветном пластилине. Лепка сбавляет скорость, в ней задействована не вся рука, с плечом и предплечьем, а мелкая моторика, во время лепки люди начинают болтать. Дать им поболтать? Нет. Включить Вики. Она может и лепить, и петь, у нее великолепная концентрация.

Вики поет нам потрясающую цыганскую песню на ладино, это меняет настроение, движения становятся упругими, а главное, мы не теряем драгоценную энергию, которую могли бы растратить на слова.

– А теперь то, что слепили, превратите в коллаж.

Все по-деловому раскладывают на полу наборы цветной бумаги, клей, ножницы, всматриваются в то, что слепили. Как же это сделать? Ну как – подобрать цвета, формы… А, тогда понятно! Неужели понятно?

Коллажи заняли еще полчаса. Теперь диктанты, расстилаем рулонную бумагу, берем уголь. Возвращаемся к звукам и линиям. Звук скорого поезда и мельничного колеса, шум прибоя… Поем и рисуем, синхронно. Рука останавливается, как только пропадает звучание.

Теперь возьмем пастель и обратимся к мелодии. Она многоцветна, в отличие от простых звуков.

Хава запевает. Она сидит на коленях, поджав под себя пятки, и поет. Она не может петь и рисовать разом. А Мария, мадоннистая мать огромного семейства (четверо своих и шестеро приемных), может делать и то и другое одновременно.

Движение образует форму - _8.jpg

Является пожилая женщина, корреспондентка «Семьи и школы». Я предложила ей влиться в нашу компанию. Невозможно ведь заниматься и отвечать на вопросы. Она согласилась. В конце урока она прошептала мне на ухо:

– Правда, я здорово леплю?

Потом по нашу душу явился еще один репортер, высокий худой мужчина в очках с толстыми линзами. Сказал, что понаблюдает. Но наблюдал недолго. Вскоре я увидела его сидящим на корточках и рисующим корабль в море, а часом позже – радостно танцующим около своего рисунка!

Обеденный перерыв в саду. Сок, плюшки, ватрушки – и жуткие рассказы. О том, что действительно происходит здесь с детьми, о тысячах беспризорных, о детдомовцах, достигших совершеннолетия и оставшихся без жилплощади. По закону она им положена, да на всех не напасешься. Что делать? Есть патент. Выпускников провоцируют на хулиганские выходки с тем, чтобы сдать их в дурдом и тем самым снять с себя ответственность за обеспечение жильем. У Николая, работающего с трудными подростками, дома живет беглец. Он сбежал из дурдома без протеза, на одной ноге доскакал до станции… И ведь совершенно нормальный парень! Николай теперь ищет кого-то, кто может мальчику бесплатно поставить новый протез. Или заплатить за работу. У Николая на это средств нет. Впрочем, о средствах можно было бы и не говорить. На нем старомодный костюм с чужого плеча, видно, одолженный для представительности, сношенные мокасины…

Кстати, о тяготах жизни речь шла только в первый день, во второй все будто бы (или впрямь) о них забыли. В свое время мы тоже пытались просвещать иностранцев, а они, вместо того чтобы передать на Запад информацию о происходящем, приносили нам поношенные свитера и щипчики для снятия заусениц. Бедным все пригодится!

Николай с беглецом приезжали ко мне в Химки – нужно было оценить глубину педагогической запущенности этого беглеца, ведь не мог же он остаться на иждивении Николая, который, как потом выяснилось, тоже был из Грозного и в Москве скитался по знакомым правозащитникам, а сироту поселил на квартире у одного из них. Запущенность была основательной, но схватывал парнишка быстро, и мы решили, что, если правозащитники позанимаются с ним пару месяцев, он сможет поступить в кулинарный техникум и получить общежитие. Так, собственно, и вышло. А деньги на протез собрал светлой памяти отец Георгий Чистяков.

Некоторые из семинаристов стали моими близкими друзьями. Приезжая в Москву, я занимаюсь с педагогами, работающими в их учебных или лечебных заведениях. Так что ни один семинар не заканчивается после отвальной.

Поездка на Валдай

С палатками, спальниками, кастрюлями, баками, поварешками и прочими художественными принадлежностями быта мы загрузились в автобус. Полный автобус педагогов, работающих с аутистами, олигофренами, даунами, дэцепэшниками, шизофрениками, слепоглухонемыми, онкологическими больными, выруливает на Окружную. Мы с Таней устроились на предпоследнем сиденье. Она тихонькая, вся в сером, да еще и в косыночке. Тихая-тихая, а подбить умеет! Сначала по ее просьбе я провела семинар для педагогов детских садов (в одном из них она работает логопедом), а теперь еду на Валдай. Мы познакомились на Сахаровском семинаре. С тех пор как ни приеду в Москву, нахожусь у нее в послушании.

Таня верующая, как почти все в этом автобусе, – дети педагогов все с крестиками на груди. На мне ни креста, ни звезды Давида. Как-то Таня спросила меня, неужели при такой работе я не верю в Бога. Я сослалась на профессора Эфроимсона – он хоть и был атеистом, помогал всем, кому мог. И на то, что живу в Иерусалиме. Прозвучало неубедительно.

Маленький мальчик рвется к водителю – рулить, мама его не пускает.

– Иди ко мне, будем отсюда рулить.

Мальчик подходит:

– Где руль?

– Сейчас будет.

Скручиваю газету в баранку, сажаю его на колени – едем.

– Крути быстрей.

Он крутит – мы едем быстрей.

– Два водителя в одном автобусе, – говорит мальчик. – А самолет сделать можешь?

Первая остановка. Все выходят из автобуса. Небо сгустилось – к грозе. Но перекусить успеем. Бетонные столы и лавки. Украсть невозможно.

Где это было? До Твери, после Твери? Я не запоминаю дорог.

Танина новая знакомая, яркая блондинка с красными ногтями, забивает место. Крестик с брильянтиком на тоненькой золотой цепочке. Похоже, неофитка, которую Таня приобщает к добрым делам. Точно. Она работает с детьми в отстойнике.

– Что за отстойник?

– Там содержатся дети, чьи родители под следствием, но еще не осуждены. Я туда хожу на добровольных началах.

– У нее муж – бизнесмен, – объясняет Таня, – хочет, чтоб Катя баклуши била. Увидишь еще, как она рисует и как ее любят дети!

3
{"b":"219803","o":1}