ЛитМир - Электронная Библиотека

За то время, что мы добирались до непритязательного караван-сарая для VIP-персон, Олев Киви успел четыре раза поговорить по мобильнику: на приличном английском, ломаном французском и совсем уж непотребном итальянском (экспрессивные предлоги и ожесточенная южная скороговорка противопоказаны северной тягучей артикуляции. В свое время мне популярно объяснил это профессор-филолог из Праги, полиглот и большой любитель орального секса)… Последний звонок, в отличие от предыдущих, был сделан самим Киви. Разговор шел на эстонском, – на том самом эстонском, жалкие осколки которого я тщетно пыталась забыть. Виолончелист договаривался о свидании – возможно, романтическом: Осло, «Королева Реджина», номер 217. Потом последовало препирательство относительно даты, и Киви и его собеседница сошлись на седьмом июля.

Седьмое июля. Седьмое, а сегодня четвертое. Через два дня он будет в Осло, сукин сын, кавалер безвизовых перемещений. А я останусь здесь – с занудой-Стасом и прибавкой к жалованью, если повезет.

Черт знает почему, но я почувствовала себя уязвленной: верх неприличия лапать глазами одну женщину и при этом ворковать с другой. Напрочь выбросив из головы дремовские инструкции, я закинула ногу за ногу, потянулась к фляжке, лежащей на сиденье между нами, и сделала большой глоток.

Виски. И совсем неплохой.

Киви сунул мобильник в карман и снова уставился на меня. А потом попросил таксиста остановиться. Я насторожилась: неужели он почуял подвох в моих профессионально-непристойных коленях и моментально вычислил даму полусвета? Сейчас выкинет меня из машины или, того хуже, потребует справку от венеролога… Но ничего подобного не произошло, напротив, он сам покинул салон и вернулся спустя пять минут с шампанским и розами – самый банальный ход, который только можно было придумать. Шампанское я ненавидела еще со времен начала моей трудовой деятельности в Таллинне. Тогда налакавшиеся вусмерть клиенты обливали им постели, пупки и нижнее белье, полагая (кретины!), что это очень эротично. А розы…

Розы были слишком недолговечны, чтобы испытывать к ним какое-то чувство. И потом, на фотографии покойная жена Киви тоже была изображена с розой в руках.

Так что понятно, кому на самом деле предназначаются и выпивка, и цветочки: задрав портки, Олев Киви горит желанием дважды войти в одну и ту же реку…

– Это вам, – с придыханием сказал он и протянул мне увесистый букет.

Ясен перец, мне; не матерому же шоферюге, в самом деле! И шампанское тоже: придется пить его из горла, если Олев Киви заранее не запасся фужерами.

…Никаких фужеров, естественно, не было и в помине. А кончилось все тем, что эстонец сорвал пробку и залил пеной мое псевдо-Кодринское платье. Я даже не успела отреагировать на эту гусарскую выходку, – и все потому, что он тотчас же приклеился ладонями к мокрой ткани, потом перешел на колени, бедра и живот. Бессвязные извинения сменил такой же бессвязный лепет о невозможности, нереальности всего происходящего.

Кажется, он назвал меня Аллой.

…Отрезвление пришло сразу же, как только машина остановилась возле высокой ограды, за которой прятался от собачников, эксгибиционистов и прочей шушеры шикарный гостиничный особняк. Киви тряхнул выцветшими волосами, не глядя расплатился с шофером и помог мне вылезти из такси.

– Что дальше? – спросила я.

– Я испортил вам платье, – покаялся чертов виолончелист. Это прозвучало как: «Я испортил вам вечер и собираюсь испортить жизнь». – Я хотел бы загладить вину.

Интересно, каким способом? Наверняка, старым дедовским: неприхотливая хуторская случка под сенью футляра от виолончели. Но, в конце-концов, именно за это мне и платят.

– Поднимемся ко мне, – голос бедняги Олева слегка подрагивал, он все еще боялся, что я развернусь и уйду, дурачок. – Вам нужно хотя бы обсохнуть.

…Его номер располагался на третьем этаже: почти президентские апартаменты, несколько дежурных филармонических корзин с такими же дежурными цветами (издержки профессии), несколько дорожных баулов из дорогой кожи (за любую из этих умопомрачительных вещиц я готова была расплатиться натурой, не сходя с места); пачка каких-то приглашений на столе и его поганое орудие труда – прямо посередине комнаты.

При виде этой непомерно раздувшейся от гордости скрипки-переростка я зябко повела плечами: наверняка, Киви предложит мне прослушать что-нибудь из его репертуара, перед тем как затащить меня в койку.

Наверняка.

Так впоследствии и произошло, но начал он не с этого.

– Хотите есть? – спросил Киви.

– Для начала я хотела бы вымыться, – залитое шампанским платье липло к ногам и создавало определенные неудобства.

– Да-да, конечно…

Он проводил меня к дверям ванной и почтительно распахнул их передо мной.

– Прошу. Все полотенца чистые…

К чему-к чему, а к гостиничным номерам мне было не привыкать: я захлопнула дверь и задвинула щеколду. И пустила воду.

На то, чтобы смыть с себя страстные остатки шампанского ушло три минуты. Потом, проклиная все на свете, я застирала подол и облачилась в толстый махровый халат, висевший на вешалке. Эта фирменная гостиничная тряпица, помимо всего прочего, должна спровоцировать академический хобот Олева: во-первых, вынуть мою плоть из ее плоти не составит труда. И, во-вторых: женщина в мужском халате – это всегда намек на интимно-доверительные отношения. И на саму собой разумеющуюся близость.

Но, когда я вернулась в гостиную в этом чертовом халате, Олев Киви заметно огорчился.

– Вы сняли платье? – глупо спросил он.

Нет, дорогуша, я должна была снова его напялить и торчать в мокрой тряпке только потому, что ее фасон когда-то так понравился твоей жене!

– Оно должно высохнуть, – с трудом подавив в себе раздражение, сказала я.

– Да, конечно… Я не подумал. Я заказал в номер фрукты и шампанское.

– Замечательно, – ничего замечательного в этом не было.

Олев устроился в кресле – одном из двух, находившихся в гостиной. Второе автоматически перешло ко мне: теперь я сидела спиной к окну, и была почти недосягаемой для бесстрастного, мерцающего света белой ночи.

А о другом свете не могло быть и речи: Олев Киви не очень-то жаждал видеть мое лицо.

Несколько минут мы просидели в полном молчании.

– Итак? – подхлестнула я притихшего эстонца. – Вы, наконец, объясните мне, что происходит?

– Боюсь, что у меня не получится сразу… Я… Я не так хорошо говорю по-русски…

Бог с тобой, золотая рыбка, все вы прекрасно знаете русский и без запинки лопочете на нем, когда вам это выгодно.

– Ничего. Я пойму, – я отрезала ему все возможные пути отступления.

– У вас карие глаза, правда?

Контактные линзы, так будет точнее. Контактные линзы, вставленные специально для тебя.

– Это имеет какое-то значение?

– Нет… но…

Давай, Олев, давай! Чем быстрее ты надудишь мне в уши историю своей жены, тем лучше: мы вместе погрустим о ее трагической судьбе и спокойно перейдем к коечным развлечениям.

– У моей жены тоже были карие глаза, – решился, наконец, Олев. – И она тоже была русской.

– Почему «была»? – я подняла брови. – Она вас оставила?

– Оставила. О, да. Оставила – это очень точное слово… Она умерла.

Я уже хотела, было, посочувствовать вдовцу-бедолаге, когда в дверь тихонько постучали.

Фрукты и шампанское, вечно они путаются под ногами.

– Войдите! – Киви облегченно вздохнул: он явно обрадовался тому, что разговор о жене откладывается. Хотя бы на несколько минут.

Дверь почтительно приоткрылась, и в комнату вполз гостиничный бой, кативший перед собой столик с причиндалами для романтического ужина. Ничем не примечательная личность с порочными черными кудрями, со всех сторон облепившими череп. Лицо боя тоже не вызывало никакого доверия: бегающие глазки, пористая кожа и выдающийся вперед подбородок. Начинающий трансвестит, сразу же определила я: наверняка, тратит половину зарплаты на нижнее дамское белье и ходит в нем по дому, время от времени впадая в изнурительный онанизм.

7
{"b":"21983","o":1}