ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Коньяк? — Герт подсел к столу. — Вот досада, а я на машине. Значит, не получится.

— Когда тебя останавливало то, что ты за рулем? — удивился художник. — Что-то не припомню.

— С тех самых пор, как чуть не впоролся по пьянке в грузовик. Вот и дал себе зарок, что за рулем ни капли. Вы пейте, если хотите, а я воздержусь. Как-нибудь в другой раз, когда я буду на своих двоих.

— Странно, — пробормотал Карчинский, но тут же обернулся ко мне:

— Но вам-то, Леда, надеюсь, не нужно машину вести, и вы не откажетесь со мной выпить?

— Не откажусь. — Я кивнула, подумав, с чего это вдруг Герт стал таким правильным, если всего несколько дней назад подвозил меня домой, будучи в изрядном подпитии. — Расскажите мне о своих картинах, о корейском искусстве, которое стало для вас такой благодатной почвой, — попросила я, когда художник протянул мне низкую пузатую рюмку с золотисто-коричневой жидкостью.

— Благодатной, это вы верно заметили. — Карчинский наполнил коньяком свою рюмку. — За знакомство, Леда, такое приятное знакомство. Я расскажу вам, о чем вы хотите, я даже готов выполнить все, что вы только пожелаете.

Ситуация нравилась мне с каждой минутой все меньше. Герт ведь сам пригласил меня на выставку, и картины действительно потрясающие, но художник… Что-то в нем задевало, казалось фальшивым, как правильно заметил Герт, словно червоточина в яблоке. А авангардист Иванов, который так старательно выполнял роль гида, а потом внезапно куда-то исчез? А телохранители? Действительно, зачем художнику телохранители? Понятно, что он человек далеко не бедный, но на самом деле не нефтяной же магнат и не воротила шоу-бизнеса.

Я внимательно рассматривала своего собеседника, который вдохновенно рассказывал об искусстве, бросая на меня выразительные взгляды. Но его речь звучала несколько заученно, словно он раз и навсегда запомнил нужный текст. Он спокойно развалился в кресле и подкреплял каждое слово выразительными жестами холеных рук. За своей внешностью художник следил весьма тщательно. Чего только стоит его аккуратная, волосок к волоску, шевелюра. Кстати, ни одного седого волоса в его возрасте. К тому же этот неестественно яркий блеск. Вероятнее всего, какое-то дорогое средство для окрашивания. Плюс, конечно же, умелый парикмахер и косметолог. За лицом Карчинский ухаживает не хуже молодящейся кокетки, настолько гладкая и упругая у него кожа.

И морщин почти незаметно. А когда он улыбается, видны ровные белые зубы, пример высококачественной работы отличного стоматолога.

А его безупречная одежда, которую он носит небрежно, даже щеголевато. Насколько точно подобран цвет костюма и рубашки, а этот длинный шарф-платок темно-бордового цвета, так выгодно подчеркивающий безупречность одежды. А золотой браслет с изумрудами, который ловко охватывал запястье знаменитости. Так в большинстве своем одеваются звезды телеэкрана, поп-певцы, молодые люди, которые не утруждают себя работой и черпают средства из толстых папиных кошельков.

И даже красота картин, что так привлекла меня с самого начала, отошла куда-то на задний план. Уж очень плохо стыковалось это искусство с покровительственно-барственной манерой Карчинского, его вкрадчиво-бархатистым голосом, его глазами.

Его глаза за одну секунду меняли весь его облик, они то улыбались, то ласкали, то становились приторными, как медовая патока, то откровенно похотливыми, как у вышедшего в тираж плейбоя, то напоминали стальные буравчики, готовые просверлить черепную коробку и добраться до мозга.

Презрение, нагловатая уверенность, бесцеремонность сменялись в его глазах пошловатым блеском и пресыщенностью. Он все время менялся, оставаясь при этом одним и тем же — холодным и расчетливым типом.

— Вы меня совсем не слушаете, — вдруг оборвал себя Карчинский. — Вы о чем-то задумались, Леда?

— Нет-нет. — Я поспешно поставила рюмку. — Я слушала вас и вспоминала картины. Поразительно, как много можно иногда передать несколькими штрихами.

— Вам что-нибудь понравилось? — самодовольно улыбнулся художник.

— Конечно, картины замечательные, но одна мне запомнилась больше других. Кошка, которая охотится за воробьями. Удивительно, насколько точно вы передали ее стремительные движения и испуг птиц, которые торопливо разлетаются во все стороны.

— Браво! Брависсимо! — Карчинский захлопал в ладоши. — У вас отменный вкус, Леда. Я взял этот сюжет у Пен Самбека [13]. Я рад, что вы обратили на эту картину внимание, это то немногое, чем я могу по праву гордиться.

— Ладно уж, не скромничай, — проворчал упорно молчавший до этого Герт. — А то у тебя мало хороших работ?

— Хороших немало, — спокойно кивнул Карчинский, — но отличных… А эта одна из них, скажу без ложной скромности. А как вам…

Договорить он не успел, потому что в дверь настойчиво постучали. Художник надменно бросил:

— Я занят. — И снова повернулся к нам:

— На чем я остановился?

Но стук раздался снова, дверь приоткрылась, и тихий вышколенный голос торопливо позвал:

— Владимир Иванович.

— В чем еще дело? — Карчинский раздраженно двинулся к двери. — Одну минуточку.

В течение нескольких минут мы слышали его барственный голос, который распекал нерадивого слугу. Тот, видимо, тихо оправдывался, потому что хозяин продолжал метать гром и молнии. Наконец начальственная выволочка подошла к концу, и Карчинский, пылая праведным гневом, появился на пороге комнаты.

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Возникло некоторое недоразумение, и я должен спуститься в зал, чтобы все уладить. Черт возьми! — сорвался он. — На что только я держу этих дармоедов, если все вопросы приходится улаживать самому. Поэтому, — добавил он уже тише, — мне придется ненадолго вас покинуть.

— Нам тоже уже пора. — Я встала. — Приятно было с вами познакомиться, Владимир Иванович. Надеюсь, что вы не откажетесь дать интервью нашей газете?

— Конечно, конечно, дорогая Леда. — К художнику вернулось его хорошее настроение. — Оставьте телефон, чтобы мы смогли договориться о встрече. И давайте встретимся в ближайшие дни, потому что на следующей неделе у меня открывается выставка в Москве, и я должен буду уехать.

— Хорошо, — я кивнула и протянула ему листок блокнотика с торопливо нацарапанными телефонами. — Верхний рабочий, — пояснила я, — а нижний домашний.

— А звонить вам можно в любое время? — вкрадчиво поинтересовался художник. — Я, бывает, долго не могу уснуть.

— Даже если я уже буду спать, то непременно проснусь и отвечу вам. — Я постаралась ответить скромно, без вызова и издевки.

Художник, видимо, оценил мои старания. Он спрятал листочек в карман и распахнул дверь:

— Прошу.

Карчинский торопился, но все же не преминул рассказать нам несколько забавных историй, случившихся с его знакомыми в стенах галереи.

Когда мы вошли в зал, то я очень удивилась. По моим представлениям, выставка уже давно должна быть закрыта, но, видимо, это обстоятельство не слишком смущало собравшихся в зале и говоривших на повышенных тонах людей. Карчинский сразу направился к многочисленной группе. Как оказалось, заправлял всем невысокий плотный мужчина с коротко стриженной головой, сидящей на толстой шее. Дорогая одежда и властные манеры наводили на мысль, что это криминальный авторитет, но одного взгляда на одутловатое лицо с сизыми щеками и набрякшими веками, которые скрывали весьма проницательные глаза, хватило, чтобы узнать самого известного в городе банкира Ивлева, депутата городской Думы и закадычного друга питерского губернатора.

Наша газетная братия тоже немало чернил вылила, рассказывая о махинациях банкира во время избирательной кампании, но, как водится, не пойман — не вор, и банкир все же занял депутатское кресло. «Умен, зараза, — высказался тогда в его адрес Семен Гузько, — всегда сумеет вывернуться». А моя коллега Лилька пыталась подогреть интерес публики историями о его связях то с известной телеведущей (что было правдой), то с очень известной пианисткой (что правдой не было), то намекнула на его увлечение актрисой Воронцовой, которая блестяще сыграла в местном мелодраматическом сериале (было у них что-то или нет, так и осталось для многих загадкой), и наконец выдала новость, что банкир решил покровительствовать дому «North Wind», а за это дом предоставит в его распоряжение одну из моделей. В это, надо признаться, вообще никто не поверил.

вернуться

13

Пен Самбек — знаменитый корейский художник XVIII века. Прославился своими свитками. Наиболее известный — «Кошки и птицы».

19
{"b":"21985","o":1}