ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Подумайте об этом.

Мэрилин думает об этом каждый раз, когда навещает мать.

Особенно когда уходит. Падая на заднее сиденье автомобиля. Зажимая уши руками. Пытаясь заглушить этот ужасающий свист.

Быть может, им следует завести отдельное крыло в государственном лечебном учреждении Норуолка.

Палату Бейкер-Грейджер.

Грейнджер-Бейкер Центр.

Его можно было бы назвать в честь тех двух женщин, которые ее воспитали: матери Глэдис Бейкер и бабушки Делии Грейнджер.

Должно быть, Глэдис уже знала, каково это – идти по больничным коридорам, в которых стоит смешанный с затхлостью запах моющих средств, идти, опасаясь предстоящего свидания с матерью, потому что никому не хочется видеть мать в таком состоянии (особенно, с учетом того, что и мать матери находилась в таком же состоянии). Шел 1927-й, и весь мир говорил о наводнениях в Миссисипи, казни Сакко и Ванцетти, взрывах в Бат-Тауншипе, штат Мичиган, и Чарльзе Линдберге. Глэдис хотелось рассказать Делии о новой картине под названием «Певец джаза» – звуковом фильме, которому предстояло перевернуть все представления людей о кино. Очень хотелось, потому что у нее с матерью были хотя бы кинотеатры. Единственное место, где они могли расслабиться, забыв о своих проблемах. Но когда она увидела Делию – та сидела на краешке кровати, гримасничала и один за другим загибала пальцы, – то испытала острое желание уйти. Развернуться и убежать от матери – навсегда. Она увидела ярость (или, по крайней мере, нечто столь же реальное). Этот гнев витал в воздухе вокруг ее матери, подстегивая пожилую женщину. Ярость, которая била о пол стаканы и тарелки, сыпала словесными угрозами, отваживала от дома знакомых. Эта ярость ударила дочку Глэдис и, по словам малышки, пыталась еще и задушить ее подушкой после того, как ее указания не были поняты и исполнены. Именно это и увидела Глэдис. В ужасе осознав, что – теоретически – на подобное, быть может, способна и она сама, Глэдис отвела взгляд в сторону. Никогда не поднимавшая руку на дочь, порой, глядя на малышку, она совершенно беспричинно начинала лить слезы…

Стоя в коридоре у двери в палату матери, Глэдис отчаянно сожалела о том, что приходится ей родственницей. Если бы все это вдруг оказалось ошибкой! Оплошностью конторского служащего. Войдя в палату, она присела на кровать рядом с матерью. Присела, выставив по привычке локти, чтобы защититься в случае чего. Делия заворчала, затем закашлялась, словно к горлу подкатил комок. Отхаркнувшись, она сглотнула, снова начала загибать пальцы и дважды топнула ногой по полу.

Не в силах заставить себя смотреть на мать, Глэдис уставилась в коридор и дрожащим, далеким от обычного голосом принялась пересказывать «Певца джаза». И притворяться, что та слушает. Она приводила мельчайшие подробности, рассказывала об Эле Джонсоне и Мэй Макэвой, делая вид, что мечтает о том, как однажды они выйдут в город и посмотрят этот фильм вместе. Наконец, закончив, Глэдис встала и объявила, что ей пора. Она наклонилась вперед, как если бы хотела поцеловать мать в щеку, но резко остановилась в нескольких сантиметрах от ее лица. Делия напоминала хрупкую антикварную вещицу: малейшее прикосновение – и разлетится на тысячи кусочков.

Глэдис прошла по коридору, как обычно, все подмечая, пытаясь запечатлеть в памяти подробности больничного быта. Когда-нибудь она тоже свихнется. То была часть ее наследства. И когда это случится, она должна знать, как устроено учреждение. Вот почему она впитывала все в себя, словно губка. Старалась запомнить как можно больше. Надеясь, что когда потребуется, сможет хотя бы немного во всем этом разобраться.

Возможно, крыла будет недостаточно.

Возможно, нужна целая больница. На доход кинозвезды она может себе это позволить. Или даже обязана. Это ведь передается по наследству. По меньшей мере трем поколениям.

В больнице положено быть бодрым и веселым. У них это – как пароль. Это часть всеобъемлющего лечебно-оздоровительного ухода, основанного на том убеждении, что позитивное окружение формирует позитивную психику. В переполненной больнице все правила пронумерованы, как и пациенты. А как иначе поддерживать порядок? Медсестры и персонал больницы следуют инструкции и, если только обстоятельства не диктуют иное, всегда изъясняются позитивными выражениями. Лишь доктора держатся иначе. Скрючившись над своими стальными пюпитрами, прислушиваясь к фактам и выписывая назначения, они не утруждают себя участием в этой игре. Они постановщики. Сочинители. Это не их дело – исполнять. Чтобы усилить позитивность, некоторым пациентам дозволяется выезжать на дневные прогулки с семьей. Считается, что подобные выезды и взаимодействие с внешним миром вызывают ощущение нормальности. Вот и Мэрилин забирает мать на ланч. Они сидят на открытой площадке одного из ресторанов в Уиттьере. Глэдис сутулится, пряча лицо, словно за ней наблюдают. Не успевают они завести разговор, как она внезапно оглядывается и шепчет: «Вы должны забрать меня отсюда». Она почти не смотрит на дочь: очевидно, она и понятия не имеет, кто перед ней. На протяжении всего ланча она лишь ковыряется в жареном картофеле, повторяя: «С виду вы довольно-таки приятная дама, и я знаю, что вы не отвезете меня обратно». Когда они заканчивают и машина везет их назад, в больницу, мать не произносит ни слова, лишь иногда дернется, или прочистит горло, или фыркнет. Глэдис бросает косые взгляды и сжимает кулаки, словно вот-вот взорвется, затем смотрит в окно, на медленно пробегающий мимо, кадр за кадром, город, будто копается в чьих-то воспоминаниях. И лишь когда автомобиль сворачивает на длинную подъездную дорожку, говорит: «Я так и знала, что вам нельзя верить». И пока они идут к сестринскому отделению, Мэрилин смотрит под ноги, боясь, что любой зрительный контакт заставит ее разрыдаться. Младшая медсестра, дородная темнокожая женщина, выходит из-за стола им навстречу, берет Глэдис за руку и с широкой улыбкой, с воодушевлением заждавшегося родителя произносит:

– О, миссис Бейкер! Вы выглядите такой посвежевшей! Как приятно снова видеть вас дома!

8 марта 1952-го: «Villa Nova Restaurant», Лос-Анджелес

Такси подъезжает к «Villa Nova» минут на пятнадцать позже назначенного времени, но Джо словно и не замечает своей непунктуальности. Через массивную деревянную дверь, блокирующую шум с бульвара Сансет, он проходит внутрь, мимо метрдотеля, чувствуя обращенные на него взгляды. Уж лучше бы занимались собой! Немного уединения – вот и все, на что он надеялся, завершив в прошлом сезоне карьеру. Направляясь к дальнему столу, он смотрит под ноги. «Привет, Джо», – говорит кто-то, но он не оборачивается, лишь поджимает губы в улыбку и продолжает идти; он ждал этого вечера долгие недели. Жаль только, что все это происходит на публике.

Этот ужин стал возможным благодаря Дэвиду Марчу, тележурналисту, организовавшему фотосессию Мэрилин Монро и другого бейсболиста, лефт-филдера «Филадельфии Атлетикс» Гаса Зерниала. Джо позвонил Марчу, заявив, что раз уж тот устраивает встречи Мэрилин с бейсболистами, он тоже хочет в этом участвовать. Он знал, что Марч уступит – люди вроде него всегда предпочитали иметь Джо на своей стороне. Марч высказал опасение, что Мэрилин может не согласиться – ей, мол, нравится вести дела на собственных условиях, ничего личного. «А ты постарайся как следует», – сказал ему Джо. Мэрилин немного поупиралась, но в итоге все же согласилась на это «свидание вслепую» – после того как Марч сказал, что и сам будет в ресторане со своей девушкой. «Так оно и лучше, – заверил он Джо, – она не слишком интересуется спортом».

Марч и его спутница сидят в дальней части ресторана, в кабинке из красной кожи. Она выставляет напоказ грудь, когда поворачивается, чтобы поздороваться с Джо. Пустышка, думает тот, похоже, считает, что в этом есть какая-то изысканность. Его раздражает даже ее ярко-красная помада – перебор для заведения, которое, по сути, всего лишь дорогущая итальянская закусочная.

6
{"b":"221756","o":1}