ЛитМир - Электронная Библиотека

Короче говоря, она была самостоятельной личностью. Нет, поправила она себя, она была личностью, зависящей от Гаррисона; поскольку он не развеял её сомнений насчёт её судьбы, если какое-нибудь несчастье случится с ним. В этом случае она, несомненно, должна вернуться в своё прежнее состояние, свою бренную оболочку, которая тотчас же непременно должна рассыпаться, как древние мумии, подвергшиеся воздействию воздуха и света. Ах, да, если Вики представить яркой и немигающей электрической лампочкой, с жизнью вместо нити накаливания, то тогда Гаррисон был выключателем. И если бы он был выключен…

Будучи девушкой-подростком, Вики читала Эдгара По, Лавкрафта и Уайльда. Она хорошо помнила о трагической гибели месье Вальдемара и доктора Муньоса: ее судьба вполне может быть такой же после смерти Гаррисона. Но самого Гаррисона она была больше склонна ассоциировать со страшной судьбой Дориана Грея. Не то, чтобы Гаррисон был человеком с великими пороками, нет. Но… с ним происходили вещи. Вещи…

Вики думала, что должна быть благодарна за все эти вещи, но всё же она предпочла бы помнить Гаррисона таким, каким он был «до того». Тогда он был, ну, просто Гаррисоном. Но это было до того, как произошли изменения, до её возрождения.

Странно, но, несмотря на то, что она была той же девушкой, какой была «до того», Вики, тем не менее, чувствовала себя… да, возрождённой. В конце концов, восемь лет прошло без её активного, физического присутствия в мире, когда она лежала — в спячке? — в своём криогенном склепе в Шлос Зониген, но для Гаррисона они были настоящими, наяву, годами. И странными. Кроме того, тело Вики вновь обрело всю жизнеспособность и силу, каким было в годы до заболевания раком, или, по крайней мере, прежде чем заболевание начало истощать её. Так что, в некотором смысле, она родилась заново в теле более молодом, чем то, о котором сохранила воспоминания.

Она содрогнулась при мысли о теле, которое помнила.

Оболочка. Терзаемая болью оболочка. Сбитая с толку плоть, которая была переполнена разрастающимися, сжигающими всё вокруг и наполняющими её жилы огнём клетками, поражёнными хищной, чудовищной мутацией. Тело, полное рака. Мертвенно-бледное от боли. Нет, от агонии!

Вики снова вздрогнула. Она не только помнила причину своей смерти (из-за чего она умерла), но и саму Смерть — или самого. Она действительно знала Его прикосновение, безжалостно сжимающиеся пальцы Мрачного Жнеца, и не просто Его прикосновение, но Его железную хватку. И в её случае, костлявые пальцы были в огне, — или в кислоте.

Смерть. Старик. Самый старый человек в мире, который не мог умереть сам, пока не погасит последнюю жизнь.

Поэтому он был бессмертным. Бессмертным и… безжалостным.

В безусловно худший из её полных мучительной боли дней Вики почувствовала, что кто-то наслаждается её агонией, иначе почему она должна это терпеть? Если всё находится в равновесии, значит, должно существовать наслаждение, равное её страданию. Ну, в конце концов, она смеётся последней, ибо помимо одного бессмертного — Смерти, сейчас был второй бессмертный, с которым ему приходилось считаться. Старик теперь должен ждать кончины Ричарда Аллана Гаррисона, а Гаррисон не намерен умирать — никогда.

Гаррисон пошевелился и пробормотал что-то во сне, потом перевернулся на спину. Он прошёл через худший из своих кошмаров, и пот высыхал на нём. Вики слушала его почти нечленораздельное бормотание. «Среди мешанины звуков он упомянул Шредера и Кениха», — подумала она. Вики вздрогнула в третий раз, на этот раз вполне осознанно, и напряжённо всмотрелась в его лицо. Он, казалось, успокоился, почти смирился. Но под этими закрытыми веками…

Она выпрямилась, и молча подошла к зеркалу в позолоченной раме. Золото ее глаз совпадало по цвету с жёлтым сиянием рамы, горящей отражённым светом последних солнечных лучей. Она восхищалась собственными глазами — эти золотые глаза, которые были слепыми «до того», слепыми на протяжении многих лет — их зрение было восстановлено по воле Гаррисона. Его глаза, ослеплённые огнём и взрывом, тоже чудесным образом превратились в пылающие, равномерно золотистые глазные яблоки.

Глаза, которые видели больше, намного больше, чем у других людей.

Чудеса. Да, Гаррисон творил чудеса. Его способности были почти что… безграничны? Когда-то они такими казались, но… он и сам не знал, — никогда ещё полностью не изучал, — предела, или ограничения своих способностей. Более того, в последнее время он хранил неловкое молчание на эту тему.

Она снова повернулась к его ложу, ее движения были нетерпеливыми, нервными. И тихо повторила про себя: «Чудеса…»

Но является ли этот талант даром Божьим? Эта способность творить чудеса? А если это действительно было от Бога (Вики всегда в этом сомневалась), то зачем Он так наградил Гаррисона? Или какого-нибудь человека, если на то пошло. Или, может быть, Бог действительно есть — сейчас.

Вики задавалась вопросом — существовали ли другие люди, обладающие такими же способностями, как у Гаррисона? Как люди в старых легендах? Вроде Мерлина и великих магов из древних мифов? Её мысли стали кощунственными. Такие, как Иисус Христос? Он тоже возвращал зрение слепым, воскрешал мёртвых, ходил по воде. Не был ли Он таким же?

Но нет, обстоятельства были разными. Чудеса Христа были общепризнанным благом. Чудеса Гаррисона были иногда… другими.

Её мысли внезапно переметнулись к их местонахождению…

Решение отправиться на Эгейское море было принято, как и большинство решений Гаррисона, внезапно. Его пилот (он владел реактивным самолетом бизнес-класса) был в отпуске, поэтому ещё неделю назад он нанял частный самолет с экипажем для перелёта в аэропорт Родоса. Был и второй маршрут, которым он когда-то мог воспользоваться — более тайный маршрут — но в мире паспортного контроля, в мире, где «чудеса», несомненно, привлекут внимание, он избрал гораздо более утомительный, и по его собственным словам, «механический» способ полёта.

Дом, который они сняли в Линдосе, фактически состоял из трёх соединённых между собой вилл, или апартаментов, с собственным внутренним двориком. Они заняли только самую большую комнату, оставив две других стоять пустыми. Они питались вне дома, с одним только исключением, когда Гарисон приготовил пару крупных кефалей, пойманных им на трезубец подводного ружья с резиновой тягой, приобретенного в Родосе. Гаррисон был отличным пловцом и умелым подводным охотником, которым стал за три года, которые когда-то провёл на залитом солнцем Кипре, будучи капралом в Королевской Военной Полиции. Однако здесь, в Линдосе, он быстро потерял интерес к этому «спорту». Очень скоро он понял, что ему не нужна сноровка, и что нет острых ощущений, когда можно просто приказать рыбе насадить себя на зубья гарпуна.

И в считанные дни они привыкли к череде жарких дней и тёплых ночей, к недорогим винам и дешёвому островному бренди (ещё одно наследие военной службы Гаррисона), к хорошим местным мясу и фруктам в деревенских тавернах. И всё же даже в этой почти экзотической, идиллической обстановка Линдоса — с его узкими белыми лабиринтами улиц, церквями, башнями, причудливыми арками, его монотонными ночными руладами лягушек и воплями кошек — даже здесь они не чувствовали себя совершенно непринуждённо. В основе этой проблемы, как и большинства их проблем, была мультиличность Гаррисона.

Как правило, личности Шредера и Кениха были отодвинуты на второй план или в ещё более глубокую часть сознания Гаррисона, — но при случае они могли пробиться на первый план. Часто, подумала Вики, без надобности и слишком настойчиво. Её мысли вернулись к недавним инцидентам, вроде вчерашнего, который служил прекрасным примером…

После завтрака под открытым небом, в патио, Гаррисон предложил прогуляться. Они пошли по тропинке, которая вела их из деревни к тихому, укромному пляжу с жёлтым песком, обрамлённым белыми скалами и грозными отвесными утёсами. Томясь от подкравшейся полуденной жары, они сошли с тропы и сели на первые попавшиеся валуны в тени подковообразной гряды утёсов, которые тянулись до огромной глубокой долины развалин Акрополя. У того места, что они выбрали для отдыха, находился большой участок, сплошь поросший напоминающими капусту растениями, кое-где украшенными маленькими жёлтыми цветами, похожими на английские примулы, с множеством зелёных, овальных плодов-стручков около двух дюймов в длину, и каждый стручок висел на отдельном стебле.

7
{"b":"221767","o":1}