ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Мысли, которые нас выбирают. Почему одних захватывает безумие, а других вдохновение
Вино из одуванчиков
Проклятый. Hexed
Кровь, пот и пиксели. Обратная сторона индустрии видеоигр
Пробуждение в Париже. Родиться заново или сойти с ума?
Найди время. Как фокусироваться на Главном
Восхождение Луны
Принц Зазеркалья
Некрономикон. Аль-Азиф, или Шепот ночных демонов

Отец вздохнул: «Да-а, не скажешь, что повода у тебя нет, по всему - несладко пришлось в семейной жизни», - какое-то время он смотрел на дочь: тяжелый узел прически с золотым обручем, хаори3из черного шелкового крепа, дорогое, солидное, - как-то незаметно дочь стала настоящей дамой, а теперь вот нужно стерпеть, что прическу ей предстоит переменить на совсем простую, надеть рабочую хлопковую кофту, подвязать тесемками рукава, чтобы сподручнее было мыть и стирать; а еще ребенка оставить... ненависть губит судьбу, то-то люди будут смеяться, когда она опять поселится здесь как дочь Сайто Кадзуэ, тогда уж никто не назовет ее матерью Харада Таро; по мужу она не затоскует, а вот по сыну... любовь к ребенку так просто не иссякнет, чем дальше, тем острее дочь начнет скучать даже по нынешней своей тяжкой жизни; ее несчастье - что родилась красавицей, что мужа выбрала себе не в пару, что много страдала, - ему стало до боли жаль дочку: «Нет, Осэки, не думай, что отец у тебя бесчувственный, твоих мыслей не понимает, браниться я не собираюсь - если люди друг другу не ровня, то и думают они не сходно; ты все силы кладешь, чтобы ему угодить, - все понапрасну; он, видно, лучше свой интерес понимает, он ведь умный, Харада, с чего бы ему тебя попусту мучить, зачем эта бессмысленная жестокость? Случается, тот, кто собственным трудом преуспел в жизни, кто слышит от окружающих одни хвалы, превращается в самодура: на людях-то он себя сдерживает, а дома распоясывается, срывает зло на близких; сносить такое не легко, но быть женой большого человека вовсе не то же самое, что жить с чиновником местной канцелярии, который ежедневно ходит на службу с коробкой для завтрака и сам себе кипятит чай; высокое положение супруга обязывает жену терпеть придирчивую строгость, улучшать его настроение; на свете много такого, что скрыто от посторонних глаз, не думай, что одной тебе достается, не озлобляйся, так многие живут; вы с мужем друг другу не ровня, вот тебе и выпало страдать больше других; матушка твоя запальчивые слова сказала, только жалованье нашего Иносукэ с недавних пор разве не радением Харады добыто? Говорят, родители для детей - семь огней, так вот Харада для нас всех, считай, - десять! Пускай тебе тяжко приходилось, но терпела ты ради брата, ради родителей, ради Таро, наконец, терпела - еще потерпи, ты сможешь, а на развод подавать, хорошо ли? Таро - сын Харады, ты - дочь Сайто, порвутся связи, больше не увидишь ребенка; все равно станешь судьбу свою оплакивать, так уж лучше оплакивай ее, живя супругой в доме Харады, - что, разве не так говорю, Осэки? Подумай хорошенько, возьми себя в руки и нынче же возвращайся домой, сделай вид, что ничего не случилось; продолжай жить, но будь сдержанной, какой была до сих пор, пускай не станешь нам ничего говорить, все равно обо всем будем знать - и мы с матерью, и брат - и делить с тобой твои слезы» - так уговаривал он дочь покориться судьбе, отер ее слезы; снова разрыдавшись, Осэки признала: «Развод - это блажь, вы правы, если расстаться с Таро и не видеть его лица, то зачем жить; пусть избегну страданий, но жизнь-то потеряет всякий смысл; нужно, чтобы душа умерла, тогда все успокоится, тогда у ребенка будут мать и отец; простите, что посвятила вас в свои гнусные помыслы, заставила слушать о непотребных вещах, но теперь, считайте, Осэки умерла, меня нет больше, только дух мой хранит моего ребенка, а мужа с его выходками смогу хоть век терпеть, я все поняла, больше не о чем беспокоиться, никогда ни слова не скажу о своей семейной жизни», - она отерла глаза от слез, но тут же снова зарыдала; матушка подала голос: «Несчастная моя девочка!» - ливнем хлынули слезы; даже луна на чистом небосклоне запечалилась, и в вазе печально сами собой зашевелились, словно маня куда-то, травяные стебли, сорванные братом Иносукэ возле рва на заднем дворе.

Отчий дом стоял у подножья холма Синдзака в Уэно по дороге в Суругадай, под древесными кронами в роще было сумрачно, безлюдно, даром что луна светила вовсю, и на выходе к Хирокодзи было светло, как днем; обычно рикшу нанимали возле дома, они поджидали клиентов у своей конторы, где некоторые из них и жили во втором этаже; родители подзывали рикшу прямо из собственного окна; «Если согласна, то вернуться нужно сегодня, а то ушла из дому, когда мужа нет, без попреков и извинений не обойтись, ты и так подзадержалась, поспеши, найми рикшу, он тебя мигом домчит; мы придем к тебе поговорить, но сегодня поторопись вернуться домой», - он взял ее за руку и почти подтолкнул к двери, отцовское сочувствие, острая жалость - все так, но ему хотелось избежать конфликта: Осэки должна продолжать жить, как жила; «Мама, отец, хватит на сегодня, я возвращаюсь домой, снова стану женой Харады, перестану клеветать на мужа, ни слова не скажу; воистину, у Сэки великолепный супруг, он и брата поддерживает, так что успокойтесь, живите и радуйтесь, я все дурные мысли отброшу, успокойтесь, ни за что не совершу опрометчивого поступка, ни за что, буду благоразумной, полностью перейду в мужнину собственность, буду поступать только так, как он захочет; итак, я возвращаюсь, придет Ино, привет ему; берегите себя, дорогие, в следующий раз я приду к вам веселая», - она поднялась уходить, мать, прихватив почти пустой кошелек, вышла из дому: «Сколько до Суругудай?» - окликнула она стоявшего у ворот рикшу; «Будет вам, матушка, я заплачу», - тихо поблагодарила дочь; она миновала решетчатую дверь, пряча заплаканное лицо в рукав, и села в коляску; в доме закашлялся отец, он тоже не смог сдержать слез.

2

Под яркой луной и в шуме ветра печально звенели цикады; «Какой огромный город», — подумала она на въезде в Уэно; рикша внезапно остановился, опустил поручни коляски: «Мне, право, неловко, прошу извинения, пожалуйста, только дальше я вас не повезу, извольте покинуть повозку, и платы никакой не надо», — запинаясь, бормотал он; Осэки опешила: «Но это невозможно, не верю своим ушам... я очень спешу и готова приплатить... ты уж постарайся, да и где я в этом безлюдье другого рикшу сыщу?.. Так что уж будь добр, поторопись, пожалуйста», — голос ее просительно подрагивал; «Мне вовсе не требуется приплата, я просил вас выйти из коляски, нет сил везти вас». — «Тебе и правда плохо? Что случилось, говори! Довез меня сюда, а теперь тебе вдруг плохо сделалось, так нельзя!» — голос ее налился силой; «Прошу простить, но мне и в самом деле нехорошо», — с фонарем в руке он вдруг сделал несколько шагов в сторону; «Ты, я вижу, наглец! Что ж, не можешь довезти, куда договорились, так доставь хотя бы до места, где я смогу другого рикшу нанять, в Хирокодзи, скажем», — она старалась говорить помягче; «Да-да, понимаю, это невозможно, высадить молодую даму в этом безлюдье, непорядочно, ладно-ладно, довезу, простите, что напугал», — не такой он злодей, оказывается; рикша засветил фонарь, у Осэки отлегло от сердца, и тут она впервые посмотрела на своего возницу: лет двадцати пяти, невысокий, сухой, смуглое лицо в лунном свете — кто это? неужто такое сходство? — уже и имя вертелось на языке: «Ты?» — спросила она каким-то чужим голосом; «Я», — он с удивлением обернулся и взглянул на нее; «Неужели ты? Верно, забыл меня, а?» — она выскользнула из коляски и теперь не сводила с него глаз; «Вы — барышня Сайто Осэки, стыд на мою голову, глаз-то у меня назади нету, вот я не сразу и понял, что это вы, а по голосу не признал, совсем, видать, отупел», — он потупился в смущении; Осэки обозрела его с головы до пят: «Будет тебе, мы и днем на прогулке друг друга не узнали бы, я сама никогда б не подумала, что это ты, ну, рикша и рикша; значит, не заслужила, чтобы ты меня признал; давно ты рикшей-то? как справляешься? Ты ведь слабенький... слухи доходили, что тетушка твоя закрыла магазин в Огавамати и уехала в деревню, я тоже переехала и давно уже не та, что прежде, тебя навещать мне было не с руки, даже письма написать не удосужилась... а ты где живешь? женат? удачно? дети есть?

Даже сейчас я иногда захаживаю в Огавамати поглазеть на тамошние магазины, старая лавка, как и прежде, табаком торгует, только зовется Нотоя; всегда сама себе говорю: вон там в нашем детстве жил Косака Року; помнишь, как мы по дороге из школы собирали просыпавшийся табак, крутили самокрутки, и до чего сладостной бывала первая затяжка — а нынче что? Ты ведь таким нежным был, небось трудно тебе в жизни пришлось, всякое случалось, а? Я беспокоюсь о тебе, всякий раз, когда в отчий дом наведываюсь, спрашиваю, нет ли чего нового о Косаке; пять лет, как из Сару-гакутё уехала, и ни слуху, ни духу, а я так скучала без тебя», — она совсем забыла, где она, и буквально осыпала его вопросами; рикша отер полотенцем вспотевший лоб: «К стыду моему и рассказать-то нечего, даже дома своего нет, ночую в дешевой гостиничке в Асакусамати, во втором этаже; повезет — допоздна, как сегодня, коляску таскаю, надоест — дни напролет валяюсь в постели, словно дымом окутан, будто и нет меня; слышал, что вы — красавица, как и раньше, замуж вышли, все надеялся еще хоть разок с вами свидеться, мечтал словом перемолвиться; до сегодня и жизнь-то свою ни во что не ставил — так, пустое существование, может, и длил его ради нашей встречи; как же хорошо, что вы меня соизволили в лицо признать, Косака Рокуносукэ весьма вам за это признателен», — вымолвил он, потупившись; Сэки произнесла сквозь слезы: «Не ты один страдаешь в этом печальном мире. Расскажи о своей жене». — «Знаете, это же дочь Сугиты, что жил наискосок от нас, все вокруг ею восхищались — и кожа у нее белая, и фигура хоть куда; я слонялся без дела, дома не появлялся, вот родичи и задумали меня оженить, ничего-то они не смыслили, но матушка нацепила очки и принялась выбирать невесту, такая каша заварилась, что мне это надоело, и когда она в очередной раз занудила "женись, женись", я плюнул да привел в дом эту самую дочь Сугиты; случилось это ровно как слух дошел, что вы изволите быть на сносях, тогда мы и поженились, а через год наступила моя очередь принимать поздравления, появились разные там собачки игрушечные, вертушки, но мне все это нипочем было, разве мужчину окоротит смазливое женино личико или малыш новорожденный, хотя все на то и уповали; по мне, хоть какую умницу-красавицу приведи танцы танцевать, все равно нрава своего не смирю, хуже прежнего стану гулять; а что уж так при виде пахнущего молоком младенца в восторг впадают — совсем ума не приложу; вот я и ударился в веселый загул, всех перегулял, всех перепил, покуда сил не лишился; бросил семью, службу, до того обеднел, что и одной палочки для еды иной раз не оказывалось; это все было в позапрошлом году, матушка переехала к сестре, которая вышла замуж в деревню, жена с ребенком вернулась к родителям, с тех пор и не виделись; потом дошло, что ребенок — это была девочка, я о ней не очень-то и горевал — заразилась чем-то и умерла; девочки, они быстро взрослеют, вот она перед смертью спрашивала — так мне, вроде, передавали! — как, мол, там папа, теперь ей бы уже пять годков сравнялось... э-э, да что об этом говорить, пустяки все».

3
{"b":"221787","o":1}