ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Возьмите с собой пробу. — Он указал на вино. Я не стала поправлять неправильно выбранное слово.

Выйдя из пустого ресторана, мы миновали вестибюль и коридор, где Торгу, толкнув дверь слева, вошел первым. Едва я переступила порог, мне в нос ударила гнилостная вонь, точно от мусорного бака, слишком долго простоявшего на солнце. Торгу зажег свечи в канделябрах вдоль стен. И пока один за другим загорались огоньки, у меня возникло неприятное ощущение, будто я нахожусь на кладбище, которое превратили в свалку. Вонь усилилась. Она словно исходила от экспонатов. Конец галереи терялся во тьме. Между нами и стеной протянулись два подиума, возвышавшихся на пару футов над полом на квадратных гранитных колоннах. Подиумы щетинились коллекцией… хлама.

— Здесь покоится моя сила в старости, — объяснил Торгу. — Единственные предметы, которыми я поистине дорожу. Я не выхожу из дома, не прихватив несколько с собой.

— Впечатляющее собрание, — ответила я, не зная, что бы еще сказать.

— Да. Остальное пусть горит огнем. По мне, так можете сжечь землю и отравить воду.

Упоминание гари показалось мне вполне уместным. Многие здешние экспонаты были сожжены или как минимум спасены из огня. Тут были бетонные глыбы, возможно, когда-то служившие фундаментом; обломки крестов и икон, также опаленные; таблички, исчерканные буквами различных алфавитов: здесь собрались арабский, китайский, иврит и латынь, кириллица и египетские иероглифы, англосаксонские и финно-угорские руны, обрывки текстов на немецком и французском, и, вероятно, на румынском и венгерском — древний и мелкий мусор из всех руин, всех кладбищ мира. Тут были черепки горшков, конечности статуй, смятые блюда, покореженные столовые приборы, надгробия и, возможно, даже останки мумий — свертки тряпок и сероватых палочек. Но не все было старым. Я увидела (кто бы мог подумать!) сгоревший мотор и кусок электросхемы на стене — с подписями кириллицей. Тут была коллекция изуродованных пластмассовых кукол и другие современные экспонаты, но у меня не хватило духу приглядеться внимательней. Правду сказать, меня охватили отвращение и разочарование. Не на такое собрание искусства рассчитывал Остин Тротта, и я даже не знала, есть ли смысл его снимать. Увидят ли зрители нечто большее, нежели гору жутковатого хлама? От усиливающейся вони, похожей на запах при утечке газа, меня стало подташнивать. Мне необходимо было выбраться отсюда.

Заметив мое замешательство, Торгу начал гасить свечи. Глаза у него блестели.

— Я называю это собрание Елисейскими полями вечного покоя, реликвиями каждого стертого с лица земли места, где я когда-либо бывал.

Мы вернулись за стол, и я с жадностью глотнула вина. Он наблюдал за мной не без любопытства.

— За… захватывающее зрелище, — промямлила я. — Точнее, выбивающее из колеи.

— Вот как? — Он провел рукой по глазам. — Меня эти предметы бесконечно волнуют. Они трогают и мучают меня больше изысканной персидской поэзии, кажутся проникновеннее слов Шекспира. Это ведь истинная суть нашего мира, разве нет? Сломанность.

— Я предпочитаю более прямолинейную красоту, — отозвалась я. — Но, боюсь, мне далеко до вашей утонченности. — И добавила некстати: — В том, что вас окружает, вы, вероятно, ищете ужас и боль.

Он удивленно моргнул.

— Напротив, я их отвергаю. Где вы тут увидели ужас?

Вопрос застал меня врасплох. Наверное, ему и в голову не пришло, что вкусы у него извращенные. Впрочем, само это слово не имеет смысла для человека, всю жизнь посвятившего почти непостижимому любованию самыми омерзительными чертами рода человеческого. Торгу быстро смягчился, очевидно, поняв, что я искренне пытаюсь проникнуть в суть его драгоценных предметов искусства, и это ему польстило. Правду сказать, я чуточку разыгрывала инженю. В художественных галереях Сохо я достаточно навидалась гротескных инсталляций. Уродство было одной из многих дорогостоящих и модных эстетик — испытанной и проверенной временем, как портретная живопись. Но кунсткамера Торгу воспринималась иначе. В ней не было поглощенности искусством. Тут чудилось что-то более серьезное.

— Ужас, — сказал он, — разумеется, в глазах смотрящего. Но я понимаю. Воистину понимаю. И все же разногласия у нас лишь поверхностные. Для вас ужас непременно предвестник муки. Для меня — чистая печаль горя. Для меня ужас — истина, а истина есть красота. Иными словами, у нас общие побуждения, только проявляются они по-разному.

Я с ним не согласилась, но сменила тему:

— Вы тут почти в полном одиночестве со своей коллекцией. Она вас не утомляет?

— Нет, это место не всегда было так отрезано от мира, как может показаться сейчас. Я говорю не про отель, который построен сравнительно недавно, а про саму местность. Когда-то тут был перекресток. Местечко находилось на пересечении путей между Западом и Востоком. Вспомните, эти два мира вели здесь войны. Вы даже представить себе не можете, сколько тел на моей памяти тут зарыли или сбросили в ямы.

Ого, уже исповедь? Или передо мной просто безнадежно вульгарный старик? Мне не хотелось вдаваться в детали из страха, как бы он не усомнился в моих намерениях. Вполне возможно, он меня испытывал, проверял, насколько я заинтересована в его кровавых преступлениях. Но, рассудила я, если на столь ранней стадии он готов расстаться с подобными «жареными» крохами, то позднее я без особого труда вытяну из него подробности.

— Расскажите о своей семье, — попросила я.

— У меня нет детей.

— Родители?

Он едва слышно застонал, будто вспоминать ему тяжело.

— Они родом из степи. Таких, как мой отец, впоследствии стали называть кулаками. Это был зажиточный крестьянин, которому, невзирая на все его богатство, устроили позорные похороны.

— Вы не против, если я буду делать заметки?

В его взгляде впервые сверкнула враждебность.

— О моих родителях? Я полагал, наше интервью будет интереснее, чем вам в настоящее время кажется.

Я отложила блокнот и принялась за курицу.

— И все же можете объяснить, что вы имели в виду, сказав, что вашему отцу устроили позорные похороны?

Кончиком ножа он указал на изгиб куриной грудки.

— На мой вкус, это самая лакомая часть. — Он отрезал немного от собственного куска. — Денег не было. И как многие в наших краях, мой отец был опозорен, а затем отомстил. По сути, до сих пор мстит.

В точности, как я умею задавать вопрос без слов — выразительным взглядом, движением бровей или едва слышным вздохом, прочие эмоции — пораженность, удивление или недоверие — я красноречивее выказываю молчанием. «Прикончи мима», — говорит обычно Роберт, когда я строго на него смотрю. Это одна из его любимых шуточек. Я не хотела насмехаться, но Торгу обиделся. Я не успела вовремя «прикончить мима».

— Весьма бестактно с вашей стороны, мисс Харкер, презирать чужие верования.

— Но… я не…

— Не говоря уже о том, что это опасно.

Он допил вино, отрезал еще кусок грудки, и темные зубы вонзились в мясо.

— Я лично занимался приготовлениями к похоронам — учитывая долги, которые мы не предусмотрели. Понимаете, мать истратила все. Поэтому отца я похоронил без надлежащих почестей. Его больше нет, утверждала мать, а для наследников он хотел бы лучшего. Его похоронили без коня. Она даже этого мне не позволила.

Похоже, его мама была здравомыслящей женщиной. Я-то думала, что коней вот уже тысячу лет ни с кем не хоронят.

— Но мне все-таки хотелось бы понять. Вы сказали, что он отомстил? После смерти?

Вино потекло у него по подбородку. Он дрожал.

— Без тени сомнения.

Мне вспомнилась Клемми Спенс. Вот уж кто был бы тут в своей стихии.

— Как вы узнали, что ваш отец желает мести? Он же был мертв?

Торгу положил приборы на стол, вытер старые руки салфеткой.

— От себя самого, дорогая.

— То есть?

Он положил салфетку.

— Посмотрите на меня. Приглядитесь. Я — свидетельство его бесконечной ярости.

Его горе ударило меня, как волна, было ощутимым, как жар. Скорее всего — даже нет, определенно, — ничего этого он в микрофон не повторит. Но что, если… И что нам делать тогда? Разве не придется показать это зрителям? Теоретически рассказ о несоблюденном ритуале при похоронах отца превратит историю о главаре преступного мира в нечто более таинственное. Но на практике, если все-таки делать репортаж об организованной преступности, подобные жуткие байки лишь собьют зрителей с толку. Аудитория растерянно отшатнется. Нехорошо, когда на экране слишком многое происходит разом. Но, возможно, Торгу рассказал мне это по личным соображениям.

14
{"b":"221790","o":1}