ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Кто мы такие? Гены, наше тело, общество
111 новых советов по PR + 7 заданий для самостоятельных экспериментов
Нелюдь. Великая Степь
Темная ложь
Тобол. Мало избранных
Метро 2035: Ящик Пандоры
Хочу ребенка: как быть, когда малыш не торопится?
Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас
Тени сгущаются
A
A

Мои руки лежали вдоль тела. Я старалась абстрагироваться от уготованного мне. Я вообразила себя изображением персиянки, вытканным в узорах ковра. В голове у меня зазвучала гаремная музыка, забряцали цимбалы и зазмеились струны — гремела обрывками увертюра к глупому старому фильму про экзотическую Аравию. Я лежала диагонально поперек ковра и краем глаза следила за продвижением Торгу. А он обошел мое тело к голове, пока я не увидела над собой его лицо, не заглянула ему в глаза, потому что Торгу не отпускал меня взглядом. Одна рука схватила меня за волосы, другая занесла ржаво-красный тесак, и мне даже в голову не пришло вскрикнуть. Но Торгу медлил. На мгновение я понадеялась, что дело в кресте Клементины.

Мне чудилось, в глазах над собой я вижу проблеск понимания. Просверкнуло искрой узнавание, взаимное обнажение, но в алкогольном тумане я не поняла, в чем дело.

— Кто ты? — спросила я.

Ответ пробулькал кровью.

— Старик.

— Что тебе надо?

— Что мне надо? — Торгу словно бы вырос. Глаза у него засияли. — Я хочу попасть в вашу телепрограмму. — Увы.

— Что станется со мной? — прошептала я.

Торгу занес нож.

— Вскоре ты это узнаешь.

Слова набухли у него на губах, закапали на меня. Под его взглядом я утратила волю сопротивляться.

— Но сперва, — продолжал Торгу, — мне требуется приглашение. Мы говорили про Нью-Йорк.

Вид у меня, наверное, стал растерянный. Торгу пристально глядел на меня, я безмолвно смотрела в ответ. Почему он не перерезал мне горло? Алкоголь туманил мне мозги. На пару секунд я закрыла глаза, а когда открыла их снова, его взгляд сместился на мое тело: от холодного сквозняка из открытой двери у меня напряглись соски, а от ерзанья по ковру спортивные штаны съехали с левого бедра. Внутри у меня зародился новый вой, на сей раз унижения, но не успел он вырваться, как меня осенила догадка, почти озарение. И будто предвосхищая мои рассуждения, не давая мне собраться с мыслями, он заговорил снова:

— Я прошу, чтобы вы лично меня пригласили, Эвангелина.

Впервые он назвал меня по имени, и прозвучало оно почти нежно. И снова я почувствовала, как тварь ломает мою волю. Его глаза буравили меня, взгляд давил, будто буквально лежал на мне. Его правая рука нетерпеливо дернула меня за волосы. В голове у меня снова зазвучали шепотки, эхо другого эха вне времени и пространства. Мне хотелось дать разрешение. Мне хотелось крикнуть: «Приезжай в мою страну, приходи на мою программу, войди в мое тело. Уничтожь меня!» Я назвала бы это разновидностью сексуального влечения, но, правду сказать, это была мольба об избавлении от мук. Я не в силах была больше сносить собственный ужас.

Зажмурившись, я попрощалась с жизнью. Мои члены утратили чувствительность. Я хотела, чтобы пришла смерть, но услышала сдавленный вздох, как охает человек, слишком долго державший большой вес. Моя голова со стуком упала на ковер, и когда я удивленно открыла глаза, он моргал, будто в лицо ему ударил солнечный свет. «Крест, — подумала я, — наконец-то он, черт побери, сделал свое». Но тварь не ушла. Торгу застыл на краю ковра, моргая, все еще сжимая в опущенной руке нож. И в те несколько секунд, когда я наблюдала за его непостижимым отступлением, моя растерянность сменилась пониманием. На меня снизошло откровение. Дело вовсе не в кресте. Мне вспомнилось его деликатное заболевание, уязвимость его тела перед некими, оставшимися неназванными «состояниями», и мысль о них меня электризовала, выжигая предсмертную апатию.

Дальнейшее мне рассказывать трудно. Я знаю, что это означает и может означать для моего будущего, моих отношений с другими людьми, моей жизни в браке. Но я стараюсь ни на йоту не отступать от истины, повествуя о том, что видела, дабы другие могли воспользоваться этим ценным знанием, когда придет их время, — а оно непременно настанет. Одни скажут, что я выросла в семье без религиозных ценностей, и это сыграло решающую роль. Другие будут утверждать, что я чересчур современная девушка, обретшая свободу в эпоху, когда невинность или ее потеря утратили былое значение, когда незамужняя женщина с мужчинами и в сексе без стыда пускается в такие крайности, какие предыдущие поколения хранили бы в строжайшем секрете. Но сейчас я говорю, что всегда была консервативной — типичной женщиной моего времени. Да, сексуально искушенной, но лишь в обычном понимании этого слова. Очень тактичной, сдержанной и исключительно скромной, не подверженной извращенным прихотям, сторонницей моногамии, которая не коллекционирует партнеров, довольствуясь минимальным их числом; прагматиком и в чем-то даже ханжой. Все это я говорю потому, что в тот момент я знала — мое выживание зависит от мгновенного отказа от всех этих норм и правил.

Торгу дрожал, глядя на мое тело, будто перед ним поток лавы. Меня тоже трясло, я едва могла пошевелиться, но понемногу стянула обручальное кольцо и швырнула хрупкое украшение прямо ему в лицо, так что он отшатнулся, рявкнул, взмахнул ножом. Я не нашла в себе сил встретиться с ним глазами. Капающая с губ слюна и гипнотический взгляд грозили расплавить мою решимость. А ведь решение принято, назад пути нет. Все еще лежа, я перекатилась так, чтобы он мог взять меня сзади. Это была страшная игра. Мой единственный шанс. Торгу зашипел. Приподнявшись от пола, я просунула большие пальцы рук под пояс штанов и понемногу стащила их к коленям. Распятие покачивалось у меня на шее, по венам бежал алкоголь. «Слушай песню моего лона, — шептала я про себя. — Прошу, Господи, прошу, Господи», — и так далее, без конца, синкопированным речитативом. Собрав остатки воли в кулак, скрючив пальцы от ярости, я начала покачиваться. В каком-то смысле это был акт веры, но не в божественное наверху, а в божественный низ, в мою власть над земным злом. Если я ошиблась, то перед убийством меня изнасилуют, но я утешала себя мыслью, что об этом никто не узнает.

Дьявол правил бал в том странном пентхаусе с его изломанными плоскостями шелковой филиграни, намеками на китчевые гаремы и в свете занимающейся трансильванской зари. Рык просочился у меня из груди, я потянулась к плечу и щелчком сбросила сперва одну черную бретельку, потом вторую. Из моих пор каплями пота выходил алкоголь. Я не отводила глаз от сплетенных фигур на ковре, от темно-синего, тускло-золотого, от акантово-зеленого, чтобы Торгу не поймал мой взгляд. Я думала, он вот-вот бросит нож и схватит меня; думала, что зверь войдет в меня болью, но ничего не произошло. «Я права, — горячечно думала я, скорее надеясь, чем веря. — Я его раскусила». Я замедлилась, застыла, если не считать тяжелого дыхания, и перекатилась посмотреть на него, полюбоваться плодами своих трудов. Зрелище было захватывающее, и, должна признать, оно раз и навсегда меня изменило.

Торгу рухнул на колени. Нож превратился в костыль, на который он теперь опирался. Его била ужасающая дрожь. Свободной рукой Торгу слабо махал, приказывая мне остановиться — жалкая попытка заново разжечь во мне страх, но его власть испарилась. Сев, я завела руки назад, уперлась ладонями в пол и напряглась… и подняла тело. Волосы упали мне на лицо, скрывая от него мои глаза. В первом свете дня посверкивал крестик Клементины.

«А теперь прикончи его», — сказала я себе, наплевав на последние моральные устои. Бюстгальтер на мне расстегнулся и сейчас свисал с локтя. Я стояла почти голой, распятой перед тварью, всего в паре дюймов от его раззявленного рта. Мне даже шевелиться не требовалось. Его глаза ужасающе побелели. Торгу закипал изнутри, но уже не мог отвести взгляд, и с приливом кровожадной решимости я поняла, что сейчас наделена силой стереть его с лица земли. Это было поразительное озарение. Он, воплощенное насилие с ножом в руке, стоит на коленях, а на мне лишь броня из жаркой человеческой кожи. И внезапно мне стало кристально ясно, что больше всего на этом свете нож боится кожи, что в самых его кошмарных снах и кровавых мечтах он ей подчинен и подвластен, и единственный для него выход растерзать кошмар — разрубить лианы в бесконечном лесу желания. Я чуть раздвинула ноги и опустила руку вниз. Мои последние медленные движения подействовали на нас обоих. Мои пальцы скользнули в отверстие. Кошмар огня и разрушения вторгся в разум монстра. Тварь загоралась изнутри. Названия уничтоженных мест струились с его губ отчаянным, запинающимся потоком, распадаясь на невнятные слоги. Мои же мысли струились, вторя узору персидского ковра, воспоминанием давно иссохшего заклинания против зла. Я думала об утраченных жизнях, о женщинах всех времен, которым приходилось танцем прокладывать себе дорогу прочь от убийства или много хуже того. Это великая традиция, и мои груди и бедра наполнились ее тайной силой. И с этими откровениями пришло и другое, невыносимое: сила, которой владеет Торгу, может перейти ко мне, выпитая человеческая кровь дает большую власть, а та потечет в мои груди и живот и вызовет к жизни песнь много более могущественную, чем та, какую я слышала. Эта мысль исчезла так же быстро, как и возникла. С опасной, но непоколебимой уверенностью я запустила большие пальцы под резинку дешевых розовых трусиков и переступила через них. В последнем жесте презрения я скомкала их и заткнула ему в рот — истинный акт гипноза, столь полного, что в руках твари не нашлось даже сил, вытащить вредоносную вещицу из пасти. Напряжение росло. Противостояние накалялось. Тварь отпрянула, самовозгорание надвигалось, и я его не остановлю. Я выгнула спину, предлагая себя, как зарезанный норвежец. Я отдалась во власть чистейшего наслаждения. Нож выпал из руки твари. Из пасти извергся ужас крови. И наконец, со звериной яростью он вырвал мои трусики у себя изо рта.

23
{"b":"221790","o":1}