ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

17

Э., прости мне прошлое сумасшедшее письмо. Горе, маленькая зарплата и череда дурных летних фильмов свели меня с ума. Но сегодня мне лучше, я почти в своей тарелке. И у меня есть свежая информация.

Уильям Локайер, эсквайр, твой очаровательный босс, только что засучил рукава.

— Стимсон, — заявил он неучтиво, — вам известно, что у нас завтра просмотр?

Я кивнул, но не повернулся.

— Надо полагать, вы все еще расстроены, — сказал Локайер. — Из-за Иэна.

— Да.

— И, думаю, Эванжелины.

Он неверно произносит твое имя: «Эванжелина». Я каждый раз пытаюсь объяснить ему, что говорить надо «Эван-ге-лина», как в той балладе, но до него не доходит.

— С Эванжелиной все будет хорошо. Она добудет нам сюжет.

Я пишу в десять утра, и свет, отражаясь от реки Гудзон, бьет нам в окна. Погода стоит такая же, как в тот сентябрьский день: роскошная жара, опушенная легчайшим бризом. Ну почему жизнь не может быть хорошей? Впрочем, Локайер как будто убежден, что все хорошо. В розово-полосатой, наглухо застегнутой (даже манжеты!) оксфордской рубашке, заправленной в отглаженные брюки цвета хаки, в вечном своем синем блейзере, он — феномен, розово-шампанский коктейль, а не человек, пошлое вспенивание пузырьков в коридорах. Пусть другие умирают и исчезают. С ним ничего не случится. В «Часе» он ветеран продюсеров. Он — неприкосновенный.

Пару минут назад Локайер врубил свой латиноамериканский джаз, станцевал то ли степ, то ли чечетку, словно мы живем в самом прекрасном из миров. Неужели он щелкнул пальцами? Этот вундеркинд с песочными волосами за десятилетие не состарился. В кабинете у него конфорка, на которой он сам кипятит себе чай. Каждый день он обедает одним и тем же — фруктами в обезжиренном йогурте. Ты говорила, он медитирует, но я никаких признаков не видел.

Твое исчезновение, кажется, нисколько не выбивает его из колеи, но в любую минуту может позвонить его корреспондент Остин Тротта, и тогда состоится неизбежный разнос. Тротта не дурак. Он читает правильные книжки, смотрит правильные фильмы. Он знает, что с тобой не все в порядке. Он знает, что ты не работаешь под прикрытием. Он, как и я, знает, что ты в беде. У него на такие вещи интуиция. Но Локайер будет противиться такому негативному толкованию. В их с Троттой разговоре будут подводные течения, скрытые упреки, но Локайер их проигнорирует. Он будет держаться домысла, что ты просто tete a tete[3] с одним из будущих интервьюируемых, выбиваешь лучшие условия сделки.

Однако интересно, что у него на уме? Знает ли он, что допустил преступную небрежность? Он позволил тебе слишком долго вести переговоры в Трансильвании. К сегодняшнему дню ты уже должна была позвонить и победно сообщить, что у тебя отличный персонаж и можно разрабатывать сюжет. Уже пора заказывать билеты съемочной группе. Тротте пора получить твой стандартный обзор материала. Но от тебя ни слова, и Иэн умер, и Локайер пережил немыслимое — на мгновение усомнился в себе самом. Он оставил десяток сообщений на твоем автоответчике, но ты не перезвонила. Однажды мужской голос пробормотал что-то по-румынски — Локайер, во всяком случае, решил, что это румынский. Он отправился к Остину и объяснил, что, возможно, возникла проблема, а Остин отреагировал, как губернатор штата, на который обрушился ураган. Он вызвал национальную гвардию и подключил федеральное правительство.

Только что звонил телефон. Локайер схватил трубку.

— Абсолютно, — отчеканил он. — Вы же знаете, что буду. Все что смогу.

Он повесил трубку.

— Ну вот, — сказал он, подходя к моей кабинке. — Ее отец и жених в кабинете у Тротты. Хотят поговорить.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

Его испытующий взгляд сузился до точки лазерного прицела у меня на лбу.

— Сотри с лица улыбочку, стервец. Ты идешь со мной.

18

Э., мы с Локайером вошли в кабинет Остина, где окно во всю стену, и Нью-Джерси за Гудзоном кажется таким близким. Со своего места в ближнем к двери углу я едва различал реку, а того, что раньше называлось Торговым центром, совсем не было видно. Поймешь ли ты, каково быть лысеющим, бледным, худым двадцатишестилетним гуманоидом в одном помещении с четырьмя вожаками, каждый из другого поколения? Как ребенку в музее восковых фигур. Тут был, разумеется, Локайер, безупречно облаченный в тряпки из бутиков. Как и Иэн, он хорошо одевается, уверен, ты это заметила. Держится он с размеренным спокойствием, небезразличен, но и не паникует. Он изящен, как кошка, в сравнении с Остином, который напоминает мне старую мудрую сову из детских книжек, вот почему я прозвал его Совой. Остин был одет в свою фирменную сорочку в розовую полоску и красный шелковый галстук под темно-синим пиджаком — вид очень спортивный. Из кармана пиджака выглядывал красный шелковый платок. Каждая морщинка на его лице представлялась заранее продуманной, словно он годами размышлял прежде, чем решить, каким складкам залечь на коже. Я бы сказал, у него лучшие морщины в мире телевидения, если, конечно, исключить Иствуда или даже Редфорда, ведь эти морщины отражают характер. Остин — общая сумма своих морщин: одна за Берлин в 1956 году, три — за Алжир в шестьдесят втором, пять — за Зимбабве в шестьдесят пятом и один бог знает, сколько за Вьетнам. Трансильвания, возможно, добавит еще парочку к общему шедевру.

Но я бы солгал, сказав, что придал большое значение тому, как держатся мои хозяева. Едва я вошел в комнату, мое внимание приковали два незнакомца — твой отец и возлюбленный (прошу прощения, жених). Сначала я, конечно, увидел твои черты в лице твоего отца, и у меня возникло странное чувство, будто если я заговорю с ним, ты меня услышишь. Если я скажу: «Вернись домой, Эвангелина!», его рот откроется, и раздастся твой смех, и твой голос произнесет: «Но я уже дома, Стимсон». После того первого впечатления реальность взяла свое. Он суров. Ты бы никогда так не сказала. Глаза у него мечут молнии, а нижняя челюсть выдается вперед, словно не потерпит сопротивления ни в этой жизни, ни в следующей. Нетрудно себе вообразить этот подбородок в гробу: там он будет подобен наковальне и никогда не разложится. В твоем отце нет ничего округлого и мягкого. От него не исходят флюиды милосердия или непринужденной дружелюбности. Он не курил и, казалось, счел личным оскорблением, что курит Остин. Он то и дело отряхивал плечи костюма от «Брук Бразерс», словно сигаретный пепел запачкал материю. Весь разговор он просидел, закинув ногу на ногу, а когда открывал рот, то смотрел на Остина в упор. Для него Локайер был (да простится мне любимое мое «соленое» выражение) не больше горошины перца на блошином дерьме.

И наконец, разумеется, твой жених. Что мне о нем сказать? Да, он великолепен. Ты, очевидно, любишь привлекающих взгляды мужчин. Разумеется, будучи невероятно успешным кондитером, он не мог не явиться в самом неофициальном и дорогом костюме в комнате. Это был ансамбль с футболкой от «Армани» и дорогущими слаксами. Но выглядел он помятым, будто спал в своих дорогих тряпках, будто не снимал их с твоего отъезда. Кажется, его зовут Роберт. Нас всех представили друг другу. А еще он напуганный, от природы напуганный. Или все дело просто в дурных новостях? Однажды ты как-то сказала, что они с Иэном большие друзья, что Иэн вас познакомил. Так что, возможно, у него двойной шок: друг мертв, невеста пропала. Он сидел почти в кататонической прострации, расставив ноги и устремив взгляд, как мне показалось, в одну-единственную морщинку на лице Остина, словно она — первая тропка на пути к тебе. Глаза у него покраснели от недосыпания или слез. Думаю, он побаивался твоего отца, и, наверное, ему мучительно было предстать такой развалиной перед будущим тестем.

Первым, обращаясь к Остину, заговорил твой отец:

— Мне нужны ответы.

— Разумеется.

— Если я получу нужные ответы, необходимость в дальнейших наших беседах отпадет. Я намерен взять это дело полностью под свой контроль. Более того, я настаиваю.

— Прекрасно. — Одну руку Остин упер себе в бок, в другой держал на весу сигарету. — Ни в коей мере не стану вас отговаривать.

— Хорошо. — Твой отец кивнул.

Тут показалось, что твой жених всплывет из недр дивана, чтобы внести свою лепту, но твой отец продолжил:

— Что именно она там делает?

Остин повернулся к своему продюсеру. Скрестив руки на груди, Локайер бросил на твоего отца умоляющий взгляд, на меня такой никогда не обращался. Отец на него не среагировал. Он не спускал глаз с Остина.

— Она условилась о встрече с неким Йоном Торгу. Мы хотели взять у него интервью.

— Почему?

— Он считается главой организованной преступности в Восточной Европе.

Твой отец продолжал буравить Остина взглядом.

— Вот как? Значит, вы послали мою дочь одну и без сопровождения искать этого человека?

Остин снова повернулся к Локайеру. Руки Локайера напряглись, обхватили тело, словно внутри у него закручивали болты и гайки.

— Такова стандартная практика.

Когда твой отец выстрелил в Остина следующим вопросом, его лицо побагровело.

— Могу я спросить, сколько вы платите моей дочери, чтобы она ездила в Европу искать главарей гангстеров?

И опять Остин повернулся к Локайеру, а Локайер без тени стыда — ко мне, словно я (наименее оплачиваемый из всего штата сотрудников) выписываю чеки.

Я был только рад услужить:

— Чуть меньше шестидесяти тысяч в год.

— Нет, конечно же, нет, — вмешался Остин с намеком на праведное возмущение.

На такое проявление недоверия Остина глаза Локайера расширились. Он поспешил меня поправить:

— Этот человек лишь ассистент по производству. Откуда ему знать? Полагаю, ближе к шестизначной цифре.

Но твой отец хорошо подготовился.

— Пятьдесят пять тысяч в год, сэр, — как и прежде, он не сводил глаз с Остина. — И за эту мизерную сумму вы послали мою дочь на возможную смерть в Румынию.

Откашлявшись, Остин затушил сигарету в кружке со снеговиком Фрости.

— Не так быстро. Мне бы хотелось сказать пару слов в нашу защиту. Мы все восхищаемся вашей дочерью, обожаем ее. Если сказанное вами правда, значит, ей чудовищно недоплачивают, и когда она вернется, мы исправим ситуацию, но пока давайте сосредоточимся на насущных проблемах. Согласны? — Остин бросил на Локайера взгляд, полный неприкрытого презрения. — Вам следует знать, мистер Харкер, что я в полной мере беру на себя ответственность за произошедшее. В случае необходимости мы сами поедем в Румынию. Скажу даже, что мой коллега, мистер Локайер, сегодня вечером вылетает в Бухарест? Верно, Билл?

Локайер кивнул, словно только на минуту заскочил в офис по пути в аэропорт, словно ложь Остина есть непререкаемая истина, и ввернул свое любимое словечко:

— Абсолютно.

Но твоего отца это не умилостивило.

— Где точно в последний раз появлялась моя дочь?

Остин проделал теперь уже механический поворот к Локайеру, который еще переваривал свои новые «планы». Отвечая, он каждое слово произносил почти с праведным возмущением:

— Гостиница в городе Брасов. Она оставила мне сообщение на голосовой почте из номера, в котором она поселилась, а затем выписалась почти сразу же. В гостинице она провела не больше часа. В сообщении говорилось, что довольно долгое время она будет занята переговорами. Она с кем-то встретилась, мы не знаем точно, с кем именно, возможно, с нашим гангстером или с одним из его людей. И они уехали вместе. С тех пор от нее никаких известий. Прошло уже две недели.

— Вы поощряли столь опрометчивое поведение?

Я видел, как по лицу Локайера разливается паника: во всем винят его.

— У нас не было шанса поговорить, но я бы посоветовал ей быть осторожнее.

— Мне нужны номера телефонов и факсов, — в ярости прервал его твой отец. — Названия каждого места, где она останавливалась или намеревалась остановиться.

Остин тоже сделал возмущенное лицо — словно из сочувствия. Локайер пообещал, что все достанет.

— Вам пришло в голову попросить кого-нибудь в гостинице передать ей личное сообщение?! — внезапно вскричал твой жених. Воцарилась гробовая тишина. Из глаз у него побежали слезы. — Я хочу сказать, электронная почта, телефоны… Господи. Надо выходить на конкретных людей. Вот что надо делать. Вы можете дать взятку? Пригрозить? Вы пригрозили этим сволочам, что в гроб их загоните?

— Всем, чем возможно, — с мягкой убежденностью отозвался Остин, хотя я и сомневался, что это ложь. — Все это мы перепробовали и даже больше.

— Сколько денег у нее было при себе? — пожелал знать твой отец.

Я знал.

— Около тысячи долларов мелкими купюрами плюс кредитная карточка.

— И обручальное кольцо, — вырвалось у жениха.

Твой отец уставился на своего будущего зятя.

— Будь я проклят. За него же могут убить.

В комнате все застыло, если не считать тиканья часов с кукушкой, подарок Остину от мэра какого-то немецкого города. За стеклянной стеной кабинета ассистенты подняли головы, словно напуганные выстрелом лани.

— Вы хотите сказать, она из-за меня погибла? — испуганным и молящим тоном спросил жених.

— Нет, мальчик. Я виню вот этих сукиных детей. Не сомневайтесь. Будьте уверены, на их головы я обрушу все то же, что обрушилось на нее.

— Ну же, ну же. — Остин помахал рукой с сигаретой, словно разгонял не только дым. — Нам такие разговоры ни к чему, мистер Харкер. Она — ассистент продюсера в программе «Час», одна из лучших. И я все еще всецело верю, что она не выходит на связь из-за конфиденциальных переговоров с Йоном Торгу и сейчас уламывает его принять участие в программе. Насколько я знаю вашу дочь, и если она хоть сколько-нибудь похожа на своего отца, она не остановится, пока не добьется своего.

— От нее нет вестей уже две недели, — отозвался жених. — Вы думаете, есть хотя бы тень надежды, что идут переговоры?

Остин убедительно кивнул.

— Я когда-то знал продюсера, который три месяца бодался с главарем афганских боевиков.

Твой отец встал.

— Как бы то ни было, я нанимаю команду очень серьезных ребят, чтобы они поехали в Румынию, и если они вывезут ее живой, я потребую, чтобы она нашла более выгодное место работы и такое, где не будет трусливых подонков. Черт побери, ребята, если девчонка таскает для вас каштаны из огня, хотя бы платите ей.

Тут у меня за спиной возникла на пороге монтажер Джулия Барнс. Она легонько тронула меня за плечо, и я поднял голову.

— Очень срочно, — шепнула она мне на ухо.

Но Остин уже ее заметил:

— В чем дело? — поинтересовался он.

Джулия наградила всех сочувственной улыбкой. Мне показалось, она в точности знает, что происходит в кабинете. Возможно, подслушивала. Насколько мне известно, подслушивать она умеет лучше всех в нашем офисе.

— Звонил Клод Миггисон, — сказала она. — Ему сообщили, что из Румынии прибыл кейс с пленками.

Ужас и облегчение воцарились в комнате. С минуту никто не смел заговорить. Твой жених вскочил с дивана.

Джулия поняла нашу озабоченность.

— Вероятно, они от Эвангелины, так? Никто больше сейчас в Румынии не снимает.

— Но это же бессмыслица, — возразил Локайер и быстро обернулся, словно оправдывался перед Остином и перед остальными. — Она поехала без съемочной группы. — Он снова резко развернулся посмотреть на Джулию. — Кто снимал?

— На посылке только одна фамилия — Олестру. Возможно, это старший оператор в группе «А», но раньше мы ни с кем по фамилии Олестру не работали. Я проверила по платежным ведомостям.

Локайер побелел как смерть.

— Так зовут нашего информатора в Румынии.

Кулак твоего отца бухнул о стол Остина.

— Да наведите же у себя порядок, наконец!

— Совершенно верно. — Остин повернулся к Локайеру. — Ты уволен.

Локайер уставился ему за плечо на реку, рот у него раззявился, будто он случайно прошел через стеклянное окно Остина и только сейчас осознал свою ошибку. И действительно, он только что шагнул в свободное падение безработицы.

— Твои услуги больше не требуются. — Остин глядел в пол. — К сожалению.

Встреча завершилась.

вернуться

3

один на один (фр).

25
{"b":"221790","o":1}