ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вся эта румынская ситуация кажется мне подозрительной.

— О Господи Боже…

Боб закрывает за спиной дверь.

— Что, если сеть все сварганила, лишь бы использовать ситуацию против меня?

Эти кошмарные глупости я уже слышал.

— Что сварганила? Похищение и возможное убийство собственной служащей?

— Ставки очень высоки, Остин.

— Да нет, ты, верно, шутишь.

— На сей раз не знаю.

Он пожимает плечами. Он и не собирался острить. Молния пронзает мне поясницу. Бомбы разносят деревни по обе стороны позвоночника. Пора лечь. У Пич есть перкоцет.

— Может, я выжил из ума? Да нет, черт побери, знаю, что выжил. Но слишком уж странные, на мой взгляд, совпадения. Как раз когда наш рейтинг падает, как раз когда сеть заговаривает о том, что зрители программы стареют, исчезает девчонка. Конечно, я сомневаюсь, что все так увязано, но слишком уж удобно получается, и будь я проклят, если они ее против меня не используют.

Нужно опустить жалюзи, осторожно лечь на диван и провалиться в забытье. Пожалуйста, Пич, принеси перкоцет. До Боба наконец доходит:

— Господи, да ты в худшем состоянии, чем я.

— Поясница.

— Поговорим позже.

Действительно пора вздремнуть, оправдать задергивание занавесок. Боль прокатывается по спине, как Гитлер по Франции. Ваш терапевтический дневник, Бантен, облегчения не приносит.

6 ОКТЯБРЯ, ВТОРНИК, 10:15

На мне счастливый габардиновый костюм. Может, сегодня услышу хорошие новости. Пришел поздно, словно бы в тумане, и тут же назойливая записка. Джулия Барнс хочет поговорить. Срочно. Мой девиз — всегда выкрой время для монтажера, но какая у нее, черт побери, срочность? Я хотя бы раз просил монтажера о встрече? Не нужно ей договариваться о приеме. Могла бы просто прийти. Но лучше бы не приходую. Она работала с Эвангелиной над сюжетом о клоуне с родео. Может, у нее есть какая-то догадка, зацепка. Хочу ли я слушать? Ночью почти не спал. Пора принять перкоцет. Выручай, счастливый костюм!

6 ОКТЯБРЯ, ВТОРНИК, 16:00

Судьба Габсбургов наконец меня настигла. Мудрый предок, ты повернулся спиной к тому миру, нужна мудрость, а неудача, как ты всегда говорил. Рак костей тебя все-таки прикончил, но не нацисты. Рак костей, осложнение рака простаты, но ты прожил долгую жизнь и спас нас от истории, уехав из империи Габсбургов в двенадцатом году. Еще два года, и тебя призвали бы в армию, и наша история закончилась бы, как и у остальных Троттов — пулей между ушей, а не в этом комфортабельном орлином гнезде на двадцатом этаже, на воздушных потоках Америки, которой плевать, которая не знает ничего о мире, откуда ты сбежал, о мире, уничтоженном худшим бедствием двадцатого века. А теперь все эти несчастья гранатными разрывами путешествуют вверх-вниз по моей пояснице. Чем старше становится еврей, тем больше ему страдать.

Джулия Барнс точно призрак возникла в дверях моего кабинета незадолго до ленча. Постучала.

— Я не вовремя?

Я жестом предложил ей садиться. Она закрыла за собой дверь — неразумная показуха. Теперь все заинтересуются. В нашем маленьком мирке шепоток закрываемой двери звучит разрывами канонады. Люди вокруг навострят уши.

— В чем дело, дружок?

— Я вам когда-нибудь говорила, что мои родители венгры?

Должен признать, такое начало неотложного разговора меня заинтриговало.

— Моя девичья фамилия Телеки.

— Звучит благородно!

Она отвернулась, волосы упали ей на лоб, и она рассмеялась.

— К тому же в Ютике, ни больше ни меньше.

Я понятия не имел о ее родне, но когда Джулия про нее сказала, увидел в ее взгляде прославленный венгерский пессимизм.

— Ваша родня, насколько я знаю, тоже из тех краев.

— Верно. Польские евреи из Галиции. Подданные Габсбургов. — Достав сигарету, я забросил ноги на стол. — Не Телеки, конечно, но один из моих предков ставил перед фамилией «фон». Так тебя генеалогия сегодня беспокоит?

— Пожалуйста, не считайте меня сумасшедшей, — прокашлявшись, она понизила голос, хотя закрыла перед этим дверь. — Ремшнейдер оцифровал пленки из Румынии.

Похоже, это не моя проблема. Она что, пытается подсидеть Ремшнейдера? И в своей мелкой интрижке за чужое место хочет заручиться моим содействием? Тогда она обратилась не по адресу.

— И что с того?

Оперев локоть о стол, она опустила голову, словно шептала через решетку в тюремной стене.

— Нет никакого румынского интервью. Для румынского интервью нет даже бюджета. А без раскладки по бюджету нет и монтажера. Так почему же он оцифровывает?

Я не сумел понять, как это меня касается, если не считать смутной связи с прочими румынскими проблемами, но все равно испытал укол нервозности, будто по неведомым причинам эта информация очень важна.

— Ты уверена, что нет информации по бюджету? Должна быть.

Тут она, кажется, взяла себя в руки: села на стуле прямее и говорить стала чуть громче. В моем тоне она, очевидно, уловила сомнение, а большего мне и не требовалось.

— Я не дура, Остин. Я совершенно уверена. Нет никакого бюджета. Но дело вообще не в этом.

— А почему ты так встревожена, можно спросить?

Она залилась краской, и мне стало ее жалко. Она неделю не спала из-за того ролика с клоуном на родео, ей нужно пойти домой и отдохнуть. По моему опыту, в нашем деле бессонница — самое верное средство загубить карьеру.

Джулия словно бы собиралась с мыслями. Она талантливый монтажер и хороший человек, но и у нее есть свои пунктики. Например, она первой бросается обвинять ближних в сексизме. Я себя сексистом не считаю, хотя в прошлом меня в нем обвиняли, и без острой необходимости мне не хочется подставляться. Но ее странный пыл просто наталкивал на подозрения. Я порылся в бумагах на столе, ища пепельницу, а Джулии давая минуту передышки.

— Вот почему это важно. — Она вздохнула. — Те пленки прибыли из Румынии, хотя мы их не ждали. Наш ассистент продюсера пропала в Румынии. Насколько нам известно, она, возможно, мертва. Ладно. Это мы знаем. И вдруг Миггисон отдает мне пленки на хранение, а потом я узнаю, что их ни с того ни с сего забрали из моей монтажной и передали другому монтажеру, который не вправе их трогать, и этот монтажер их оцифровывает, словно они нужны нам для материала, хотя, как нам обоим известно, никакого сюжета не будет, и ничего на этих пленках все равно использовать нельзя. Поэтому еще раз спрашиваю: зачем, черт побери, он их оцифровывает? Почему мы не отдаем их прямо в полицию?

Что-то разумное в ее словах было, хотя логика попыток увязать две разнородные проблемы хромала. Насколько все мы знали, эти пленки могла снять какая-то другая группа нашей сети — для «Вечерних новостей» или «Восхода», и к нам они попали по ошибке. Я понятия не имел, с чего это другой монтажер пожелал их оцифровывать, но едва ли тут есть нечто зловещее.

— Если ты говоришь, что между Эвангелиной Харкер и этими пленками есть какая-то связь, мне бы очень хотелось видеть доказательства.

Тут она почти снисходительно качнула головой, голосу нее стал еще чуточку громче:

— А как быть с фамилией? Олестру? Разве Локайер не сказал, что именно так звали человека, на которого собиралась выйти Эвангелина. Или это не считается? Или я сошла с ума?

Настроение у меня начало портиться, а это вредно для давления. Сбросив ноги со стола, я сел прямо. Фамилия меня встревожит, но ведь сама по себе она не являлась доказательством.

— Еще что-нибудь, милочка? — С моей точки зрения, разговор был закончен.

Она отодвинула бумаги у меня на столе.

— Вы не слушаете меня, Остин. Пленки прибыли из Трансильвании.

29
{"b":"221790","o":1}