ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Конец Смуты
Моей любви хватит на двоих
Пробуждение в Париже. Родиться заново или сойти с ума?
Последняя миссис Пэрриш
Книга-ботокс. Истории, которые омолаживают лучше косметических процедур
Необыкновенные приключения Карика и Вали
Отец Рождество и Я
Карильское проклятие. Возмездие
Принцесса моих кошмаров
A
A

Клемми сыграла роль транквилизатора, уменьшила мое беспокойство по поводу того, что в Румынии я одна-одинешенька. Похожее ощущение бесконечного одиночества уже охватывало меня однажды, когда меня послали подобрать место для съемок сюжета о барачных поселках Сан-Паоло — тогда у меня тоже нервы расшатались. Но Локайер был прав. Моим мелким страхам нет извинения, ведь, скажем, в Аравийской пустыне журналистов даже похищают. Все дело в чистейшей неопытности. И все-таки меня одолевали дурные предчувствия. Меня никак не отпускал уотерхаусовский кошмар о пропавших без вести, а от моего нынешнего окружения он становился лишь реальнее. И у меня были сомнения относительно связного в Румынии. Приехав в отель, я ожидала хотя бы пару теплых слов, какое-то подтверждение, что наша встреча в вестибюле отеля «Аро» в городке Пойана Брасов в семь вечера в пятницу 15 сентября состоится, как условлено. Этого бы хватило. Но ничего, ни слова. Я не знала, мужчина этот Олестру или женщина. Я вообще ничего не знала.

Клемми Спенс развеяла эти тени, точно луч техасского солнца. Мне вдруг стало спокойно на душе. Я назвала свое имя, родной город, сказала, чем занимается отец, и она тут же меня раскусила:

— Девчонка из Азалии.

Азалия — богатый пригород Далласа, и многие техасцы невысокого о нем мнения. Вполне возможно, Клемми тоже его придерживалась, но оставила его при себе. Больше она о моем происхождении ни словом не обмолвилась и этим сразу расположила меня к себе. Она вообще мне понравилась.

Иэн покачал бы головой. «Господи, дай вам волю, вы, южанки, сразу споетесь», — сказал бы он и (формально) ошибся бы. Обычно я с южанками не умею ладить. Техас — это не юг, если не считать крошечного восточного его уголка. Я не люблю, когда меня относят к южанам — с их чрезмерным показным аристократизмом, персиковым пирогом и жареной курятиной, с их собаками и рыбами, их генеалогиями, уходящими к первым пятистам семьям в каком-то там штате, которому и двух веков еще не исполнилось. Техас — пограничный штат, а в пограничных штатах люди чураются таких сантиментов.

Мы с Клемми заговорили про футбол и колледжи. Оказалось, мы обе возглавляли группы поддержки на одном и том же стадионе в девяностых, когда команда ее школы играла с Азалией в полуфинале штата. Ее команда победила, хотя ни я, ни она не смогли вспомнить ни счет, ни подробности матча.

— Помню, что ваш оркестр был в килтах, — со смехом сказала она. — И, кажется, кто-то плясал на барабане?

— Такое не забудешь. Мы были «Азальскими горцами». Барабан принадлежал какому-то клану.

Я и тогда не знала, почему моя команда называлась «Горцы». Столько воды утекло.

В десять мы получили машину, «BMW» с затемненными окнами. Я сказала, эта роскошь за счет фирмы, а она рассмеялась и ответила, что, кажется, начинает ценить корпоративную систему Америки. Она направлялась навестить друзей в городок Пойана Брасов, недалеко от цели моей поездки. Машину брала я, поэтому я и села за руль, но мы договорились, что часть пути поведет Клемми.

У нее были поразительно блестящие волосы. Они почти сияли в свете, отраженном окнами неряшливых жилых домов. Когда она смеялась, ее хвост подрагивал, а одуванчиковая резинка для волос подпрыгивала, как лодчонка на волнах. У нее был симпатичный носик и круглый подбородок. В школе за ней, наверное, бегали мальчишки. Утешительно и странно было сидеть в машине с этой женщиной так далеко от мест, где мы выросли, и вспоминать наше похожее детство. Я целую вечность ни с кем не говорила о таких глупостях, как барбекю, футбол, остинская музыка и пляж Саус-Падре.

Оставив позади восточные кварталы, мы выехали из Бухареста, и перед нами потянулись на север плоские зеленые поля, испещренные новыми стройками, новехонькими рекламными щитами и блестящими красными зонтиками перед десятком блестящих красных кафе. Шоссе пестрело новенькими немецкими, японскими и шведскими машинами, заправки, словно вчера построенные специально для них, щетинились пурпурными флажками и сияли свежими чистенькими витринами, за которыми бугрились ряды пакетов с чипсами и западноевропейских шоколадок на высоких стальных стойках. Удивительное зрелище: страна ведет себя так, словно она с иголочки новая. Все неорганизованно, разбросано по пейзажу — как коробки и оберточная бумага. Вся Румыния мне показалась сродни новейшему магазину одежды, только-только открывшемуся в Виллидж, в подсобке которого еще тянут проводку, ухают молотки, жужжат дрели, а перерабатывающие и возбужденные продавцы чересчур уж стараются сбыть товар на полках. Пятнадцать лет назад эта страна лишилась своего диктатора и теперь силилась стать капиталистической демократией. Мы с Клемми решили, что ей это удается.

Я рассказала, что уже десять лет живу в Нью-Йорке, и разговор стал серьезнее. Она спросила, была ли я там в тот день, и я сразу поняла, о каком дне она говорит. С новыми знакомыми эта тема рано или поздно возникает. Обычно я просто пожимаю плечами. Но в то мгновение — от солнышка и бегущей ленты шоссе — я расслабилась.

— Мой дом был совсем рядом. Рядом с башнями.

— Бедняжка.

— Многим пришлось гораздо хуже.

Я и в лучшие времена ненавидела об этом говорить.

— И что… что… э… ты видела? Ничего, что я спрашиваю?

Всколыхнулись старые переживая.

— Все, — только и смогла сказать я.

Она сменила тему.

— Ты в самом центре живешь?

— В Бруклине.

— Я так и знала.

— И чем же я себя выдала? Только не говори, что у меня бруклинский акцент.

— Что-то такое во внешности, — отозвалась она. — Сумрачная такая.

В сравнении с ней, наверное, да, но я не знала, как относиться к такому замечанию. Уверена, она не имела в виду ничего дурного, но прозвучало это смутным оскорблением — «Что-то такое во внешности»… С другой стороны, Роберту было бы приятно. До меня он встречался с проблемными девушками, и ему всегда хотелось, чтобы психика у меня была чуть расшатаннее, чем на самом деле. Отсюда и амстердамский подарок.

— У меня мрачный вид?

— Я хотела сказать, напряженный. Ты выглядишь в точности так, как я себе представляла бруклинку. Во всяком случае, белую женщину из Бруклина. Ничуть на южанку не похожа. Тебе там нравится?

— Очень.

— Правда? Мне всегда казалось, в Нью-Йорк-сити жить очень тяжело.

— По-всякому бывает. — (На мою зарплату — сущий ад, но зачем об этом говорить?) — А ты где сейчас живешь?

— Гм. — Ей, казалось, трудно было подобрать ответ. — Тут и там.

— Тут и там?

Она усмехнулась, но я поняла, что ей не хочется говорить, где именно. Естественно это меня только заинтриговало.

— И где же?

— В Пекине. В Кашмире. На озере Малави.

— Врешь.

— Правда-правда.

Пекин привлекает всех, у кого есть паспорт, но если бы я стала гадать, Кашмир и озеро Малави были бы в самом низу моего списка. Даже в первую тысячу не вошли бы.

— Не шутишь?

— Святая правда.

— Ух ты! Ну и как там? Каково жить в таких местах?

Клемми Спенс нисколько не походила на женщину, способную жить вне зоны комфорта так называемого развитого мира. Обычно место жительства накладывает свой отпечаток: он читается в слегка раздраженной коже вокруг глаз, мимике и жестах, как у женщин, которые, проведя год в Париже, заматывают шею шарфом и курят «Житан». Есть и другие признаки: пресыщенность, уверенность, какая приходит с перенесенными тяготами, или усталый цинизм. Но в Клемми ничего такого не было. Никакой жесткости, никаких признаков скитальца. На мгновение я усомнилась, что она говорит правду. Но зачем ей лгать? До последней мелочи она выглядела как человек, всю свою жизнь проведший под кондиционерами северного Далласа. Клемми молча смотрела за окно.

— Я любила Кашмир, — сказала она. — Еще как любила. Самое красивое место, где я только была. Пока его не разрушили.

Мы выехали на четырехполосную магистраль, и вести стало легко. По обеим сторонам трассы уходили в жаркую даль распаханные поля. Когда мы опустили окна, наши легкие заполнил сентябрьский воздух, спелый и сладкий. Прилавки торговцев сияли дынями, персиками, помидорами и перцами, над которыми гудели пчелы. Мы остановились купить пакет влажных персиков и поменяться местами. Клемми вела сосредоточенно и упорно, часто меняла полосы и гудками прогоняла с дороги медлительных ленивцев. Мы оказались в кильватере флотилии из, наверное, десятка нефтевозов, которые понесли нас вперед, будто серебристый лайнер. Когда мы добрались до первого крупного города под названием Плоешти, грузовики свернули на окружную дорогу, их водители, давя на гудки, нам помахали. Ветерок в Плоешти отдавал вонью нефти.

4
{"b":"221790","o":1}